https://wodolei.ru/catalog/unitazy/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


На что почтенная матрона не преминула ворчливо возразить:
– Идти одной в толпу! Зачем же тогда, спрашивается, иметь служанок? Я, слава Богу, еще достаточно крепкая и могу заставить относиться к своей хозяйке с уважением, а коли понадобится, так и защитить ее! Или я стала такая старая и немощная, что уж и заступиться за вас не смогу? Клянусь Господом, или я пойду с вами, или вы вообще никуда не пойдете. И если хоть кто-то отнесется к вам непочтительно, я ему покажу, что значит иметь дело с вашей кормилицей Барбарой, хоть вам и кажется, будто она слишком старая, чтобы сопровождать вас.
И вот они вдвоем – молодая в сопровождении старой – оказались на площади Святого Франциска. Хуана, не пользовавшаяся привилегиями Жиральды, не смогла пробраться в первый ряд. Ей не на что было сесть, у нее не было с собой даже скамеечки, чтобы встать хоть чуть-чуть повыше, а ведь она была такой маленькой! Ей ничего не было видно, и все подробности каждого боя она узнавала только благодаря тому, что люди громко переговаривались между собой. Но главное – она находилась здесь.
Подобным же образом она услышала и об отважном поступке Пардальяна, отчего ее сердце учащенно забилось. Но, вспомнив его слова, сказанные ей не далее как сегодня утром, она горестно покачала головой, словно внушая себе:
«Не думай больше об этом!»
Когда чей-то незнакомый голос крикнул: «Да ведь это же Чико!», ее сердечко забилось так же учащенно, как оно забилось при имени Пардальяна. Почему? Она и сама не знала. Ей захотелось получше его рассмотреть, но, как она ни вытягивала шею, как ни вставала на цыпочки, как ни подпрыгивала, ей так и не удалось увидеть карлика.
А тем временем она слышала приветственные крики, обращенные к Чико. К Чико! Скажи ей кто-нибудь что-то подобное еще минуту назад, она бы сильно удивилась. Все эти громкие всеобщие похвалы и восторги, наверное, преисполнили бы ее радостью и гордостью, если бы более всего не восхищались маленьким человечком как раз те знатные, нарядные и красивые дамы, рядом с которыми она, Хуана, ощущала себя почти пустым местом.
Теперь и она решила увидеть Чико во что бы то ни стало. Сейчас, когда все находили карлика таким красивым, таким храбрым, таким милым, – по крайней мере, именно так отзывалось о нем множество знатных дам, – ей вдруг показалось, что это вовсе не Чико, вовсе не ее живая кукла, исполняющая любой ее каприз. Она подумала, что это, наверное, кто-то другой, что тут какая-то ошибка. И встревоженная, раздраженная, разъяренная без всякой причины, обуреваемая страстным желанием засмеяться и зарыдать одновременно, Хуана крикнула:
– Да возьми же меня на руки, чтобы я могла все увидеть!
При этом голос ее так изменился и стал таким исступленным, что старая Барбара, пораженная, впервые в жизни не решилась возразить. Она осторожно взяла девушку на руки и с силой, которую в ней трудно было заподозрить, еще увеличившейся, быть может, вследствие тревоги, – ибо служанка смутно ощущала, что в душе ее девочки происходит нечто странное и необычное, – приподняла ее и усадила на свое крепкое плечо.
И тогда малышка Хуана увидела карлика Чико во всем его великолепии, Она смотрела на него во все глаза, словно никогда не видела его раньше, словно это был не тот самый Чико, вместе с которым она выросла, не тот самый Чико, которого она неосознанно, но с таким удовольствием заставляла страдать, почитая его своей вещью, своей игрушкой, полагая, что ей дозволено делать с ним все что угодно.
Однако это был все тот же Чико. В нем ничего не переменилось, если не считать его костюма и манеры держаться – карлик выглядел решительным и каким-то задорным. Но если Чико оставался прежним, если в нем ничего не изменилось и если, тем не менее, он представал перед ней каким-то незнакомцем, то, значит, что-то изменилось в ней самой, хоть она о том и не подозревала. Возможно!..
Но малышка Хуана не осознавала этого, а поскольку именно в это самое время слово «куколка» слетало с уст множества красивых дам, то она, сама не понимая, что говорит, обратя к знатным бесстыдницам взгляд, полный гнева и вызова, яростно закричала:
– Эта куколка моя! И ничья больше!
А так как она имела привычку во время приступов сильного гнева топать ногами, то ее ножки в кокетливых туфельках, не имея опоры внизу, принялись неистово колотить в живот бедной Барбары, и та, не зная, что такое стряслось, но, однако, не спуская Хуану с рук, принялась вопить:
– Эй! Ой! Ох! Хозяюшка! Господи Боже мой, да что с вами такое? Что с вами случилось? Успокойтесь, сердечко мое, а не то вы пропорете своей бедной старой кормилице живот!
Но «ее сердечко» ничего не слышало. Так же грубо и повелительно, как она недавно прокричала: «Возьми меня на руки!», она крикнула, яростно пиная служанку:
– Да спусти же меня вниз! Видеть не хочу всех этих бесстыдниц! Они меня с ума сведут!
И старуха, пораженная, ошеломленная, онемевшая от страха, могла лишь машинально повиноваться, не вымолвив ни слова – настолько велико было ее потрясение; какое-то мгновение она с невыносимой тревогой смотрела на свое дитя – казалось, девушка и впрямь лишилась рассудка.
А Хуана, словно желая привести матрону в состояние полной растерянности, едва оказавшись на земле, схватила ее за руку и что было сил потащила за собой, повторяя голосом, прерывающимся от рыданий:
– Скорее! Уйдем отсюда! Уйдем! Не останусь здесь больше ни минуты! Видеть не хочу! Слышать не хочу!
И с безрассудством, повергшим кормилицу в ужас, добавила:
– Будь проклят тот миг, когда тебе пришло в голову затащить меня на эту корриду!
Барбара, не зная, что уж ей и думать, последовала за Хуаной, словно побитая собака, правда, ворча сквозь зубы – уже скорее для себя, ибо прекрасно понимала, что в том состоянии неистовой ярости, в каком пребывала ее хозяйка, та все равно не могла ее слышать:
– Чума побери молодых хозяек – то они хотят идти на бой быков, то, неизвестно почему, в самый интересный момент желают вернуться домой! Да поможет нам Святая Барбара! Совсем моя хозяйка лишилась рассудка! А то с чего бы это вдруг она принялась молотить свою кормилицу каблуками в живот, будто ослиную шкуру!
Сия речь сопровождалась бесчисленными крестными знамениями, молитвами и заклинаниями, долженствующими обратить в бегство злого беса, вселившегося, без всякого сомнения, в ее дорогое дитя.
Вот почему малышка Хуана не присутствовала при окончании корриды. Вот почему она, сама того не подозревая, избежала последовавшей за этим драки, в которой она рисковала потерять жизнь; вот почему она избежала смерти, нависшей над этим сборищем любопытных.
Чико не видел Хуану и, следовательно, ничего не узнал об охватившем ее приступе неистовства. Впрочем, он был так простодушен, что, возможно, даже если бы он все видел и слышал, то все равно ничего бы не понял. А сама Хуана до такой степени не осознавала того, что с ней происходит, что, быть может, в своем приступе ярости повалила бы его на землю и стала бы топтать и бить своими высокими острыми каблуками.
Глава 11
ДА ЗДРАВСТВУЕТ КОРОЛЬ КАРЛОС!
Тем временем на арену, где стоял Тореро, выпустили быка. Сначала, как это почти всегда бывает, ослепленный ярким светом, внезапно обрушившимся на него после той темноты, где он находился последнее время, бык в нерешительности остановился, принюхиваясь, хлеща себя хвостом по бокам и мотая головой.
Тореро дал ему время освоиться с обстановкой, а затем сделал несколько шагов ему навстречу и стал дразнить животное, что-то выкрикивая и размахивая перед ним своим развернутым плащом.
Бык не заставил повторять вызов. Это полотнище ярко-красного атласа, развернутое перед ним, очень раздражало его, и он помчался вперед, низко опустив голову.
Наступил момент невыразимого напряжения для тех, кто не желал смерти Тореро. Даже сам Пардальян, захваченный трагическим величием этой неравной битвы, следил с отчаянным волнением за всеми перипетиями борьбы.
Тореро, словно вросший в землю, ждал столкновения, не шевелясь, без единого движения. В тот момент, когда бык собирался нанести удар рогами, он передвинул плащ вправо. И – о чудо! – бык последовал за полотнищем и нанес удар по нему. Пробегая мимо, он только чуть задел Тореро.
Секунду спустя зрители, задыхаясь от волнения, увидели, как дон Сезар, набросив плащ себе на плечи, отходит в сторону с такой непринужденностью, с таким спокойствием, будто он находится у себя дома, в полной безопасности.
Гром аплодисментов встретил этот отважный маневр, выполненный с несравненным хладнокровием и мастерством. Даже придворные позабыли обо всем на свете и начали аплодировать. Король и тот не смог удержаться от восхищенного жеста.
Бык, пораженный тем, что его рога не встретили никакого препятствия, вновь бросился на человека. Тот завернулся в плащ, придерживая его за края воротника, и, повернувшись спиной к животному, невозмутимо зашагал по арене.
Бык яростно метнулся вправо и, нацелившись, ударил рогами… по яркой ткани. Затем он кинулся влево – тот же результат. Тореро, покачиваясь в разные стороны, избегал ударов, подставляя под рога кусок атласа. Затем он принялся описывать плащом полукруг за полукругом, и всякий раз бык следовал за ним по касательной, но ни разу не смог поразить ничего, кроме той приманки, что ему подставляли.
Публика неистовствовала.
Пусть любители современного боя быков не улыбаются улыбкой превосходства и не ропщут. Да, наш замечательный Тореро совершал, в сущности, те самые «подвиги», которые сегодня выполняет без малейшей заминки последний помощник тореадора.
Но давайте вспомним: все это происходило за три с лишним столетия до того, как были созданы и окончательно определены правила современной тавромахии.
То, что кажется совершенно естественным сегодня, было настоящим чудом во времена, когда еще никому не приходило в голову рисковать своей жизнью с таким великолепным презрением. И стоит, наверное, добавить следующее: для того чтобы проявить безумную смелость и отважиться на подобное, необходимо было до тонкости изучить характер сражающегося животного.
Как бы то ни было, приемы нашего Тореро, неизвестные в ту пору и вновь появившиеся несколько веков спустя, обладали очарованием совершенной новизны и по справедливости могли вызвать восторг толпы.
Бык, удивленный тем, что ни один из его ударов не достигает цели, на мгновение замер; казалось, он размышлял. Затем он повел ушами, стал яростно рыть землю копытом, чуть коснулся мордой арены и отступил назад – для разбега.
Тореро развернул свой плащ во всю ширину и отвел его в сторону. Одновременно он встал прямо перед быком, как можно ближе к нему, и, сделав шаг, бросил вызов животному.
В тот самый момент, когда бык, замычав и нагнув голову, намеревался нанести удар, дон Сезар внезапно опустил плащ и описал им полный круг. Затем, слегка отклонив в сторону верхнюю часть туловища, но не двигаясь с места, он позволил быку промчаться мимо.
Бык, видевший только плащ-приманку, лишь едва задел Тореро. Тогда тот сделал пол-оборота и вновь оказался лицом к животному.
Правда, на этот раз он размахивал шпагой, на кончике которой виднелась связка лент – он сорвал ее с пронесшегося мимо быка.
И тут толпа, до сих пор наблюдавшая за боем, затаив дыхание и онемев от тревоги и ужаса, дала волю своему ликованию; глядя на то, как все эти люди вопят и жестикулируют, можно было подумать, что их охватило безумие. Кто-то кричал, кто-то аплодировал, где-то слышались раскаты смеха, где-то – судорожные рыдания.
Кругом были видны покрасневшие лица, сведенные судорогой губы, широко раскрытые от ужаса и изумления, глаза. Со всех сторон слышалось хриплое дыхание людей, слишком долго не позволявших себе вздохнуть.
На скамейке какая-то дама обхватила обеими руками шею сидящего перед ней сеньора и, вряд ли сознавая, что делает, нервно сжимала ладонями горло бедняги, который уже хрипел и побледнел до синевы, при этом дама издавала нечленораздельные крики.
Все эти разнообразные и бурные проявления чувств свидетельствовали о наступившей реакции. Дело в том, что в течение всего того времени, когда Тореро, доведя быка до ярости, ждал его нападения, – не отступая ни на пядь, со спокойной улыбкой, – тревога обуревала всех без исключения зрителей; можно было подумать, что жизнь прекратила в них всякое свое течение и сосредоточилась в блуждающих, налитых кровью глазах, которые неотступно следили за бешеным натиском животного – ведь только оно и нападало, а человек, бросая ему вызов, в последнюю секунду лишь уклонялся от наносимых ударов.
Что же тем временем происходило в королевской ложе? Как бы ни была сильна ненависть Филиппа к тому, кто напоминал ему о его несчастном супружестве, король все же сильно волновался: судорожно сжатые челюсти и необычайная бледность выдавали его.
Фауста, обычно совершенно невозмутимая, не могла сдержать дрожи при мысли о том, что один неверный шаг, одно неверное движение, одна секунда невнимания – и молодой человек, на которого она возложила все свои надежды и с которым связывала честолюбивые мечты, будет мертв.
И только Эспиноза оставался непоколебимо спокойным. Но было бы несправедливо, если бы мы не сказали: на протяжении бесконечно долгих минут, в течение которых человек бесстрастно ожидал яростных атак животного, все те из знатных сеньоров, кому было известно, что дон Сезар обречен, молились, однако, чтобы удары быка миновали его.
Вскоре то подобие безумия, что овладело толпой, превратилось в исступленное ликование; всеобщему восторгу, безудержному, неописуемому, не было предела.
Однако бой еще не был окончен.
Тореро добыл трофей. Он стал победителем и теперь мог уйти. Но всем было известно: никогда не убивая быка, он тем не менее положил себе за правило прогонять его с арены, действуя в одиночку и без оружия.
Точка была еще далеко не поставлена; с помощью многочисленных и разнообразных уловок вроде тех, что он с таким успехом только что продемонстрировал, ему нужно было заманить животное к выходу.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54


А-П

П-Я