https://wodolei.ru/catalog/smesiteli/dlya_vanny/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

За качалку, – пафосно заявил Птиц. – Могу показать рельеф. Но я в принципе против военной подготовки. И военруков, как ее воплощения.
– Ага, – съерничал Этцер, – так уж оно повелось: либо основы военной подготовки, либо стриптиз.
– Мужской топлесс не считается. А почему тебя это беспокоит, Кайман? Ты до сих пор помнишь? Вообще-то я танцевал для девушек… Впрочем, я не о том, – поторопился Птиц, ибо выражение раскосого кайманова глаза сделалось нехорошо. – Север, помнишь военрука?
– Не напоминай мне про военрука! – возопил Север. – Я ж до сих пор во сне ржу, как вспомню!
– И главное, мы же ничего особенного не сделали… – вкрадчиво пропел Синий Птиц, любуясь собой и воспоминаниями.
Внезапно Шеверинский посерьезнел.
– Нда, – задумчиво сказал он. – Знаете, я ведь только сейчас понимаю, сколько ж они от нас претерпели.
– Работа их такая – претерпевать, – отмахнулся Димочка.
– Нет, – нахмурился Север. – Вот как поеду в Эрэс, пойду и извинюсь. Скажу – прости нас, идиотов, Сан Саныч, мы ж не со зла. Детство в заднице играло.
Димочка фыркнул. Усмехнулся скептически.
Вспомнилось.
…Сан Саныч сидел в приемной «взрослого» психотерапевта, работавшего с преподавателями и студентами; Синий Птиц его, Тан Ай Сена, знал только издалека, и в этой приемной никогда не был. Сначала подумал, что его сейчас выставят, но позади вышагивала сама Ратна, и вроде не должны были.
– Извинись, – сквозь зубы сказала директриса, неласково толкнув Птица в плечо. Птиц обиделся, но что-то вроде стыда все же испытывал в тот момент, и потому про обиду забыл.
На диване под традесканцией сидел незнакомый старый человек. Больной и разбитый, с розовыми воспаленными глазами, с мокнущими веками. Сидел, подобравшись, точно боялся всего кругом, от Ратны до традесканции. Потребовалось немало времени, чтобы понять – это и есть страшный военрук. Из него как скелет вынули.
– Извините, – полупрезрительно сказал Птиц.
– Простите его, Сан Саныч, – сказала Ратна. Димочка никогда не думал, что у стальной Данг может дрогнуть голос.
– Да понимаю я всё, – сказал незнакомый человек покорно и горько. – Пролетала мимо райская птичка… поточила птичка железный клювик…
Он достал сигарету, зажигалку: тоже удивительно, запрещалось курить в присутствии детей. Начал щелкать кнопкой, пытаясь высечь огонек, но дрожащие пальцы соскальзывали.
И Димочка потянулся к нему волей. Неосознанно, желая не столько помочь, сколько прекратить раздражавшее мельтешение. Пусть закурит поскорей…
Пальцы директрисы впились в плечо, как ястребиные когти. С одной стороны, как поезд, врезался гнев Ратны, а с другой – дикий животный ужас человека, который уже не был свирепым военруком Сан Санычем, а был кем-то другим. Мурашки побежали по спине. Димочка встряхнулся, оскорбленно покосился на Данг-Сети, и прошипел: «Я же зажигалку!»
Когти разжались.
Военрук курил. Мелко-мелко, как девчонка украдкой, не затягиваясь; набирал в рот дыма и выталкивал. Глаза его странно блуждали.
Он не ушел потом из Райского Сада, как предполагал Димочка. Тан Ай Сен ли, или уговоры бабы Тиши и местры Ратны, дополненные безмолвной песней, сделали свое дело, но Сан Саныч остался преподавать. Только мальчиков третьего корпуса, корректоров, больше не пытались учить строевому шагу.
Афоризм о железных клювах Димочке пришелся по сердцу.

Лилен тосковала.
Уральцы вспоминали славные свершения школьных лет, и, казалось, совсем забыли о деле. Рассказывались байки, но для Лилен они были чужие, в каждую требовалось долго вникать, и она скоро устала. А тут еще и сленг, коверкавший язык настолько, что мало в ушах не шумело от усилий понять. Чем больше личного было в теме беседы, тем больше оказывалось сленга. «Шифроваться не надо, – уныло думала девушка. – Птичий язык…»
И Север тоже как будто забыл о ней. Как будто все кончилось, не начавшись.
От нахлынувшего одиночества ей снова вспомнились родители. И Малыш. Наверно, реши она рассказать, что о ней думает Дельта, или почему мама волновалась, видя её спящей в гнезде Нитокрис, для семитерран эти истории оказались бы так же странны и непонятны, как ей – их уральские анекдоты.
…Летит Бабушка в Эрэс из Степного. Что делают в первом корпусе? С воплями и грохотом, затоптав лектора – не со злости, а просто от буйства – вылетают на улицу, несутся по парку и влезают на забор, что по периметру. Что делают во втором корпусе? Стройно, организованно, полностью игнорируя лектора, встают и выходят, организованно угоняют грузовой кар, снимают блок скорости и летят навстречу.
– Сразу видно, не наш человек придумывал, – комментировал Кайман. – Кар должен быть угнан заранее и находиться в нычке!
Что делают в третьем корпусе? Спокойно занимаются своими делами.
– …к нам – придут, – завершал Димочка с таким неподражаемым чувством собственного превосходства, что ему хотелось дать пинка. И еще сильнее хотелось, когда он без перехода (соотечественники, очевидно, привыкли, а Лилен еще нет) сообщал: – Но не поэтому, друзья мои, не поэтому ни одна женщина не в силах мне отказать…
Север косовато ухмылялся; Птиц заканчивал:
– А потому, что девушки любят сладкое… – и встряхивал волосами.
«И какой он натурал? – неприязненно подумала Лилен. – Он еще больше девочка, чем я».
«Он – лесбиян», – ответил ей непонятно кто, и сначала Лилен растерялась и перепугалась, а потом вспомнила, что рядом Дельта и вроде-как-почти-мастер Крокодилыч.
Кайман перехватил ее взгляд и подмигнул нормальным глазом.
– Кстати, – сказал он, – мы вообще зачем собрались? А то, я чувствую, таким манером скоро на пляж пойдем.
Меру благодарности, охватившей Лилен, невозможно было передать словами – и она транслировала ее через Дельту, чистым ощущением, на драконий манер. Дельта, не поднимая головы с пола, негромко зачирикал и шевельнул хвостом. Юрка улыбнулся.
– А что неясно-то? – удивился Солнце. – Двое корректоров, у которых в сумме – тридцатка… Батя сказал «набело», значит, будет набело.
– Кстати, о двух корректорах, – начала Таисия, и голос ее был точно мензурка, в которую медленно льют серную кислоту. – А где Света?
– Да в кино она, – махнул рукой Костя. – Достал я ее…
– Пятый час в кино?
Полетаев хрустнул челюстью.
– Крокодилыч, – сказал он. – Ну-ка позвони. На меня-то она сердится…
Пауза.
Димочка медленно облизал губы. Стал застегивать сверкающую под солнцем рубашку. Встал. Лилен почувствовала, как сжимаются мышцы ее пресса – сами собой, точно в судороге, без ее воли. Что-то под диафрагмой дрожало и ныло, по телу пошел озноб.
– Света?.. – окликнул Юра. – Светик?
Включилась голограмма.
– Здравствуйте. Я нашла этот браслетник, извините, – сказала полная немолодая женщина с перекинутой через плечо косой. – Кому его можно отдать? И как?
– А где нашли? – сориентировалась Таис, пока Полетаев грыз прядь волос, а Этцер пытался проморгаться.
– В кинотеатре «Авалон». В зеленом зале, под креслом. Как его отдать? Мне чужого не нужно.
Таис договаривалась – быстро, по-деловому.
– Спокойней, – сказал Север, хоть по интонации было ясно, что не очень-то искренне его утешение, – ну, потеряла.
– Дурак, – уронил Синий Птиц. – Мы ничего не теряем, если не хотим… Тася, спроси – когда?
Женщина не помнила точно. Но она пришла на «Хильдегарду, пророчицу». Солнце полез в ресторанный дисплей: смотреть расписание сеансов.
– После «Оленьего следа». Два часа назад. Он был выключен…
У Лилен началось колотье в пальцах рук. Потекло выше, до самых локтей. Руки и ноги казались ватными. Судорога в животе становилась все сильнее, неведомая сила сгибала Лилен в дугу, девушку било как в лихорадке. Было уже почти больно, и очень страшно: она не знала, что это, отчего, и как пойдет дальше.
– Север, – она хотела прошептать, чтобы не привлекать лишнего внимания, но вместо этого всхлипнула. – Север, что это такое?!

…А к Ваське Волшебная Бабушка не пришла.
И однажды, пару лет спустя, он улетел в своей коляске высоко и далеко, к самой ограде парка при лечебнице. Завис, глядя на закат. Дело было после ужина, браслетник он отключил, чтобы не доставали; искать его стали только заполночь и нашли к утру. Он сидел с открытыми глазами и улыбался.
Когда Света узнала об этом, то подумала, что, наверное, должна поплакать. Но у нее уже очень давно не получалось. И тогда не получилось.
И сейчас – тоже.
В детстве ей довелось подружиться с длинным списком лекарств, чувствительность организма ко многим веществам оказалась сниженной. Наверно, прийти в себя она должна была только теперь, но помнила не только коридоры, по которым ее несли – что за проклятая судьба такая, иные женщины мечтают, чтоб их на руках носили, а ее вечно таскают, надоело! – даже машину помнила. Смутный блеск надписи «Искра» на приборной доске. В тяжелом сне Свете казалось, что она дома, на Урале, и ведет, как всегда, Юрка, а рядом должен был сидеть Солнце, большой, добрый, смелый, но не чувствовалось почему-то привычной силы – силы энергетика, которой он делится с ней…
В этот раз она просыпалась особенно долго и трудно.
И все-таки проснулась задолго до конца пути.
Они разозлились.
Потому что испугались. Им некуда отступать.
Света сидела и думала обо всем этом. Думать получалось плохо, потому что она жутко мерзла. Проклятая курортная зона. Надо же было надеть мини-юбку и топик с открытой спиной… вдобавок ремешки на сандалиях порвались, и стопы выскальзывали на бетонный пол. Зябкая сырость ползла от него вверх.
Сидеть на холодном ужасно вредно. Но стоять в порванных туфлях с высокими каблуками – невозможно.
Света съежилась, подтянув пятки к самому заду и с силой обхватив колени. Так получалось сохранить чуть-чуть тепла в животе. Потекли сопли. Она зашмыгала носом и уткнула его между колен. Пальцы посинели, тело начало затекать от противоестественной позы. Света подумала, что вроде как надо двигаться, зарядку, что ли, сделать. Читала про людей в холодных карцерах. Но распрямиться, стать босыми ногами на лед, отдать последнее сбереженное тепло не было сил.
Потом осенило. Она закусила губу и дрожащими пальцами стала распутывать длинные косы. Медный водопад окутал ее, золотистые, выгоревшие кончики волос легли на пол. Стало самую малость теплей. И уверенней.
Место это было похоже на гараж. Только очень чистый, очень пустой и ярко освещенный. Белая штукатурка, светящийся потолок и тяжелые широкие ворота. Где-то наверняка пряталась сенсорная камера.
Хотя бы гадать, кто это и что это, не приходилось.
Но вот зачем…
Света сунула пальцы под мышки. Плотно зажмурилась: глаза болели.
И как?!
Она неспроста гордилась собой: Птица, ни разу не упускавшая песен. Ни единого разу. Даже когда только училась. Инструкторши смотрели на нее большими глазами. Тихорецкая – девочка-звезда. Даже Синий Птиц упускал песни, потому что Птиц циклотимик, и у него бывают депрессии. Даже Ратна-Жемчуг, и на то есть причины, о которых не говорят. Сама Бабушка упускала, потому что силы человеческие небезграничны, а неотложных дел слишком много.
Но не Флейта.
Спустившись с лестницы ресторана, Флейта спела себе безопасность, спокойное возвращение к своим. Спела неудачу тем, кто попытается причинить ей зло. Спела благополучие.
И, заснув на безобидно-скучном фильме, проснулась в темных коридорах судоремонтного завода.
А может, и не завода.
Она не помнила, когда у нее отобрали браслетник. Наверное, была в обмороке… кто-то уносил ее из зала, и люди, должно быть, думали, что несет спящую дочь…
Плакать Света разучилась в тот день, когда узнала, что умрет тринадцати лет отроду. Ничего не переменилось с тех пор. Смерть опаздывала на четыре года; каждый день – подарок, и попробуй забыть, чей… Алентипална не хотела отпускать Свету на оперативную работу, говорила, что гораздо лучше лечить, дарить жизнь, отгонять беду, но самой Алентипалне по большей части приходилось заниматься не этим. Трудный был выбор – порадовать Бабушку или помочь ей.
Она слишком давно стала взрослой.
Мысль придала сил.
Тихо, в отдалении, вновь зазвенели, поплыли слова первого инструктажа – главное правило райской птицы, ее железный клюв и стальные когти. Выучи назубок: нет человека, у которого не может заболеть голова, и нет машины, которая не может выйти из строя… не бойся. Этот мир – на твоей стороне.
Пусть рядом нет Солнца. И без Каймана будет плохо. Но кое-что она сумеет и в одиночку.
Только сначала надо подумать.
Ватная, кисельная, густая стояла тишина. Казалось, вот-вот начнет она падать с потолка хлопьями, превращаться в снег, и покроет пол слоем легкой мертвой штукатурки, холодной как лед. Ногти на ногах стали лиловые, точно накрашенные. Спина болела.
…и зачем им живой корректор?

– Кто бы сказал – я бы не поверил, – проронил Кайман, изучающе глядя на Лилен.
– Что?! – жалобно пискнула она, обхватив себя за бока.
Таисия просила счет. Ей пришлось вызывать обслугу через принесенный дисплей: вопреки человеческой природе и всем правилам ресторанных работников, официантов «Пелагиали» совершенно не интересовала компания уральцев с боевым нуктой в роли светского пекинеса. Форс-мажор ли возник, просто заболтались друг с другом – всякие были вероятности, и одна из них реализовалась.
– Птиц поет жизнь, – коротко сказал Шеверинский, – и теперь ты чувствуешь, как это действует. Потому что это серьезно.
– А я?! Что будет со мной?! – почти вскрикнула Лилен, и Чигракова зашипела на нее.
– Не бойся, – твердо сказал Север, беря ее за руку. – Все будет хорошо. Я верю.
– Я верю, что все умрут, – скептически донеслось от Птица, – я оптимист.
Солнце медленно встал.
– Но не сейчас, – с подкупающей улыбкой объяснил Димочка. Глаза его сияли чистой огненной ненавистью. – Значительно позже. И вообще – если я положил глаз на девочку, значит, она будет моей.
– Придержи язык.
– Я Синий Птиц. Приношу счастье. Когда пою. Крети-ин…
– Ладно, – сказала Таисия, – ладно. Тише. Надо собраться с мыслями.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67


А-П

П-Я