https://wodolei.ru/catalog/dushevie_kabini/100x80/s-glubokim-poddonom/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

– Их объявляют рецидивистами и изолируют от общества. А суд куда строже к тем, кто упорно не хочет вставать на путь исправления.
– Больше трех лет по двести двадцать девятой не положено, – ехидно сощурился я, – а мне и так с первого раза на всю железку накрутили.
– Значит, пойдешь второй раз на весь срок, – невозмутимо заметил следак. – К тому же одним осквернением могил твой послужной список не ограничивается. Ты уж меня-то не лечи, что чист и завязал с криминалом.
– Был в моей жизни печальный извив судьбы, не отрицаю, – с прохладцей отозвался я. – Но я оступился лишь однажды, и вы это прекрасно знаете.
– Ты все равно в жопе, любезный. – Мусор выпустил дым мне в лицо. – И тоже прекрасно это знаешь. Так что придется платить налог на раскопки, а то патриоты рассердятся.
Патриоты и в самом деле готовы были рассердиться, стоило Ласточкину бровью шевельнуть, но делать этого он покамест не собирался. Я это знал и знал, что он знает, что я знаю… Такой вот паритет, нарушать который никто из нас не был намерен.
Мы сверлили друг друга взглядами, словно проверяли, кто кого пересмотрит, и я спросил:
– Вы-то каким боком здесь, Кирилл Владимирович? Тоже патриот?
Ласточкин смутился, отвел глаза. Равняться с околополитической шпаной ему было неприятно.
– Я здесь скорее юридический консультант, – молвил он и щелчком отбросил окурок. – Ладно, ребята, поехали. Дело сделано, Илья Игоревич предупрежден. Вы ведь всё поняли, Илья Игоревич? – Он снова поднял на меня глаза. – Патриотам надо платить, если хотите безнаказанно рыться в родной земле.
– Вы теперь всех раскопщиков данью обкладываете?
– Без исключения.
– И какова цена индульгенции?
– Для тебя триста долларов в месяц. Что ты накопал, я потом посмотрю, – сообщил Ласточкин и повернулся к бойцам: – Идите в машину.
Активисты немного потоптались для солидности, но все же пошкандыбали к притулившейся под аркой черной «Волге» тридцать первой модели. Неплохо они там примостились, сразу не разглядеть.
Выждав, когда маргиналы удалятся, Ласточкин наставительно предупредил:
– Вот с ними не надо шутить. Это, – выделил он, – серьезно. Вполне вероятно, что именно они – опора будущего политического строя России. С ними лучше дружить.
– Опора, – повторил я. – Вы сами-то в это верите, Кирилл Владимирович?
В ответ на сочувственный тон Ласточкин пристально посмотрел мне в глаза. Казалось, он смотрит в самую душу. Я понял, что это момент откровения. На лице мента проступила усталость и покорность судьбе.
– С ними лучше дружить, – негромко повторил он. – Нам всем лучше. До свидания, Илья Игоревич.
Ласточкин резко отвернулся и быстро зашагал к машине.
– Прощайте, Кирилл Владимирович, – сказал я ему в спину. К новым свиданиям с ним сердце у меня не лежало.
Подвывая мотором, «Волга» скользнула мимо меня. Сдавать задом и маневрировать сидевший за рулем Алеша то ли не умел, то ли почему-то не пожелал. А может быть, хотели кому-то меня показать: я успел заметить еще одного человека, поместившегося на заднем сиденье, рядом с Ласточкиным. Наклонив голову, Кирилл Владимирович ему что-то говорил. Проводив тачку взглядом, я запомнил номер: Е676ТТ. Такой не забудешь. Тэ тэ, как много в этом звуке для сердца моего слилось!
В прихожей я поставил под вешалку криминальное ведро и направился в комнату, стаскивая по дороге влажный спортивный костюм. Удивительно, но после разговора с ментом самочувствие значительно улучшилось. Нервная встряска – замечательное средство от похмелья!
– Доброе утро, милый, – промурлыкала Маринка, высовывая нос из-под одеяла.
Я поцеловал ее и полез в шкаф, чтобы достать дежурные джинсы. Маринка не дулась после вчерашнего. Камень упал с души. Пока я облачался в чудо турецкой легкой промышленности табачного цвета, супруга успела рассмотреть меня и, вероятно, удивиться моему необычайно бодрому виду. Она ничего не знала о волшебной методике доктора Ласточкина. Лечение патриотами, несомненно, пошло мне на пользу.
– Что так смотришь? – спросил я, застегивая пуговицу.
– Нет, ничего, – с легким недоумением отозвалась жена. – Помню, какой ты вчера ввалился.
– Был хорош, – туманно заметил я.
– Тебе напиваться нельзя, – сказала Марина.
– Ладно, проехали, – отмахнулся я. – Вставай лучше, завтрак готовь.
Маринка вздохнула, однако поднялась и пошла на кухню. Я же сел за письменный стол, положил перед собой лист бумаги и ручку. В голове вертелось множество планов на сегодняшний день, которые в сложившейся ситуации требовалось осуществить с максимальной оперативностью. Во-первых, ликвидировать содержимое ведра. Целесообразнее раскидать по помойкам вдали от дома. Сделать это можно по дороге на авторынок. Во-вторых, избавиться от оружия и по возможности приобрести новое. В-третьих, заняться проработкой гольдберговского проекта в свете разговора с Ласточкиным.
Последний пункт меня малость озадачивал. Разумеется, в нашей стране все коммерсанты вынуждены иметь «крышу», даже те, кто ведет дела легально. Мне до поры до времени удавалось избегать бандюгов, но, похоже, халява кончилась. Сегодня состоялась пробивка – приехали, поняли, что надо мной никого нет, и назвали свои условия. Ласточкин, гад, разумеется, выяснил заранее всю подноготную. Не исключено, что информацию обо мне слил кто-то из моих же клиентов-коллекционеров, друзей-товарищей, бывших у Ласточкина на крючке. Что же за «Трискелион» такой? Спортивно-патриотический клуб… Словосочетание «спортивный клуб» ассоциировалось с уставленным тренажерами залом и потными качками, громыхающими железом. Нечто подобное там наверняка присутствует, иначе откуда бы взяться этим Витям-Алешам, бычкам-качкам. Это понятно. Но вот термин «патриотический»…
Я задумчиво потер переносицу. Для меня патриотическое воспитание тесно связывалось с Великой Отечественной войной и стрельбой из малокалиберной винтовки на уроках НВП. В школе я долгое время был председателем военно-патриотического сектора и даже имел ключ от комнаты Боевой славы, где на усыпанных песком стеллажах экспонировались пустые ржавые летучки, пулеметные ленты, диски, стволы и каски, большей частью откопанные мною на Невском пятаке и Синявинских высотах. В комнате наш сектор проводил экскурсии по всяким милитаристским праздникам, а то и вовсе в будние дни вместо урока истории. Такой был в мои годы патриотизм. А что означает это слово теперь? Да и какой именно патриотизм: приверженность идеалам коммунизма, монархизма, империализма? «Трискелион»… Вот названьице. В нем проглядывают идеалы Третьего рейха. Я почему-то привык, что скинхеды – это подростки, которые от безделья ошиваются по футбольным матчам и при удобном случае не прочь разбить морду лица кавказской национальности. Так оно и было когда-то, а теперь ребятки подросли. Взрослые почти люди. Общественное движение создали. Они там что-то о России говорили, но индуистский значок можно при большом желании увязать и с языческими культами Древней Руси, да и православный крест может запросто изогнуться свастикой, в данном случае – трискелионом. Так что, вперед, в прошлое, качая железо?
Как бы там ни было, патриотизм оставался тесно связан со стрельбой из винтовки, вернее, теперь уже из автомата. В применении к моей ничтожной и бренной телесной оболочке патриотическое движение несло плачевный исход. Общеизвестно, что политизированные фанатики хуже любых бандитов. Хотя бы потому, что великие идеи начисто отсушивают мозги, которых по молодости лет и так немного. Налетать же на пулю от разобиженного отказом отморозка крайне не хотелось. Наверное, на такой вывод и рассчитывал Ласточкин, приведя на встречу со мной активистов клуба.
Я посидел, уставившись на чистый лист, затем взял ручку и аккуратно вывел: «К. В. Ласточкин – пидор!» Нехитрый прием малость успокоил, по крайней мере исчезла злость. Правда, осталось раздражение. Уж его-то нельзя было сублимировать ничем, его можно было только изжить.
– Кто хотел есть? – позвала Маринка.
Я порвал записку, тщательно перемешал клочки, скомкал и направился на кухню. Кровавый отпечаток на стене словно магнитом притягивал взгляд. Я поковырял пятно ногтем. Въелось. Надо было моющиеся обои купить! Придется вырезать этот кусок и вклеить новый. Ничего не поделаешь, за глупости надо платить, причем платить своевременно, чтобы потом не пришлось расплачиваться.
Маринка ждала меня за столом. Я швырнул бумажки в мусорное ведро, вымыл руки и присоединился к жене. Завтракали молча.
– Ты сегодня дома или поедешь? – прозорливо спросила она, ставя в раковину тарелки.
– Уеду. Буду занят весь день.
Маринка пустила воду. Я заглянул в прихожую, достал из куртки пресс долларов и положил на кухонный стол.
– Вот, дорогая, совсем забыл, – мягко, словно извиняясь, сказал я.
– Весьма кстати, – оживилась супруга и чмокнула меня в щеку. Любовь у нас. Любовь к деньгам – «одна, но пламенная страсть». «Она как червь во мне жила, изгрызла душу и сожгла». По опыту я твердо знал, что задобрить Маринку могли только деньги. Желательно, зеленые и побольше. По этой причине несколько лет назад нищий археолог оказался не у дел. Впрочем, когда все имеет свою цену и ты ее знаешь, жить с людьми становится несравненно легче.
– Ладно, дорогая, я поехал, – выдернув из пачки сантиметр бумажек с портретом Бенджамина Франклина, я направился к выходу.
Кровавый отпечаток я размазал мокрой тряпкой до состояния мутного бесформенного пятна и на этом успокоился. Будет время, займусь обоями, а пока хватит и такого результата. Я спустился в машину и поставил перед правым сиденьем ведро с криминалом. Спустя минут двадцать чехлы и оплетка упокоились в мусорных бачках, а я притормозил у телефонного автомата. Надо было позвонить оружейному дилеру. У Кости я всегда покупал железо, недавно приобрел для Славы спрингфилдовский «кольт 1911». Корефан любил классику и не скупился на понт.
– Привет, Костик, это Потехин беспокоит. – Я был рад, что все идет по плану.
– А-а, привет, – хрипло ответил Константин, словно бы спросонок.
– Ты что, только встал?
– Вроде того. Ты по делу?
– Ага.
– Подъезжай. Ты где сейчас находишься?
– У себя. Буду минут через сорок, устроит?
– Вполне.
– О'кей.
Бывший сотрудник Санкт-Петербургской таможни жил в четырехкомнатной квартире на Петроградской стороне. Хата, впрочем, так и оставалась расселенной коммуналкой – отделать ее Костик не сумел за недостатком средств, поэтому казалось, что из пустых комнат должны вот-вот появиться призраки соседей. Службу свою Костик потерял вследствие ошибки мелких уголовников, однако именно несчастный случай уберег от тотальной чистки таможни, в результате которой масса коллег угодила в Кресты.
Хлебная должность в аэропорту Пулково-2 в кратчайшие сроки позволила Косте приобрести жилье на улице Дыбенко. Правобережная сторона к тому времени уже начала заселяться алкашами и наркоманами, среди которых было немало сидевших. Будучи человеком неконфликтным, Костик со шпаной не связывался, и все было бы хорошо, не пошей таможня своим сотрудникам форму, покроем и цветом здорово напоминавшую омоновский прикид. Обносить ее Костя не успел. Как-то, войдя в парадное, он почувствовал, что ему в бочину пару раз воткнулось нечто острое. Мусоров шпана не любила. От окончательной расправы уберегла нашивка, которую нападавшие успели вовремя рассмотреть. «Ты уж извини, братан, – виновато сказали оползавшему по стене Костику, – ошибочка вышла. Ты погоди, мы сейчас „скорую помощь" вызовем». И действительно вызвали. Впрочем, правую почку пришлось удалить – пики у «братанов» были грязные, и началось заражение.
Немного оклемавшись, квартиру эту Костя продал от греха подальше и переехал в коммуналку, которую начал потихоньку расселять. Из таможни, в которой началась кадровая чистка, уволился и занялся частным бизнесом, промышляя где только можно, налогов, естественно, не платя. Ему я продавал кое-что из своих находок, а покупал в основном оружие. За ним-то я и приехал.
Длиннющий коридор был в три яруса уставлен гробами. Они глянцевито блестели белыми, черными и коричневыми боками, выглядели очень уютными и стоили, вероятно, бешеные деньги. Тусклая лампочка, свисавшая на голом шнуре, озаряла это великолепие сумрачным похоронным светом.
– Да ты, никак, ритуальными услугами занялся? – Я с удивлением осмотрел домашний погост.
– Не совсем. Тут одно похоронное бюро обанкротилось, – объяснил Костик. – Пока имущество не отобрали, решили вывезти поскорее.
Он гостеприимно откинул крышку смахивающего на лимузин последнего пристанища. В отсвете погребальной лампочки одутловатое Костино лицо напоминало рожу вурдалака.
– Смотри, какой мягкий.
Гроб изнутри был обит атласом. Белоснежная подушечка так и манила преклонить главу. Я похлопал по домовине:
– Добротный, хоть сейчас ложись.
– Желаешь купить? – воодушевился Костя. – Могу уступить с большой скидкой, чисто по знакомству.
– А тапочки прилагаются?
– Тапочки достану, не проблема.
– Красивая штуковина. – Гроб и в самом деле был комфортным. – Штатовский?
– Ты что, наши делают, – хмыкнул Костя, – для «новых русских»! Братки знаешь как их берут? Нарасхват!
– Ну, это клиент постоянный.
Костя опустил крышку и повел меня в жилую комнату.
– А вот еще смотри, – постучал он костяшками пальцев по стеклу последнего гроба, – пуленепробиваемое.
Я посмотрел. Окошечко и в самом деле было затянуто каким-то полупрозрачным стеклом.
– Многослойный триплекс, – похвастался Костя. – Пять сантиметров толщина!
– Возможно, и куплю, – сдался я. – Бронированный гроб мне позарез нужен. Я у тебя одну штуковину хотел приобрести.
Мы зашли в комнату. Костя достал из серванта коньяк. При виде алкоголя меня передернуло.
– За рулем, – поспешно заявил я.
Костя убрал бутылку обратно.
– Я зачем пришел-то. Ствол нужен. Че почем у тебя?
– «Макарка» есть старый и тэтэ в смазке.
– Давай лучше тэтэ, я к ним привык.
– Тонна.
– Не вопрос! И патронов пару пачек.
– Патроны есть, старые, чехословацкие, для пэпэша.
– В чем разница?
– Бьют сильнее, в них пороховая навеска больше. Выстрел громче, отдача резче, пуля пробивает сильнее. Я сам не стрелял, пацаны рассказывали.
– Ладно, давай что есть. Мне не в тир, отдача не замучает.
– Четыре сотни, – сказал Костик.
– Когда? – Я отсчитал требуемую сумму.
– Давай через час около Зоопарка.
– Годится.
Я вышел из дома и забрался в «ниву». Костя в квартире оружие не хранил, а если и хранил, то не хотел, чтобы прознали клиенты. Час времени надо было как-то убить, и я решил сделать это в обществе милых и ласковых друзей. Не людей, разумеется. Доехал до Зоопарка, купил билет и отправился в путь по песчаной дорожке. На душе стало легко и спокойно. Никаких последствий вчерашнего возлияния не ощущалось. Шокотерапия вкупе с плотным завтраком дала поразительный эффект.
У открытого вольера с муравьедом я задержался надолго. Посмотрел, как зверь лакает из тазика густое розоватое пойло длинным, похожим на тонкую серую змею языком. Голова у муравьеда была удивительно узкой, непонятно даже, где у него помещается мозг. Рот был совсем крошечный, пища не всегда просачивалась в него, и животное с фырканьем сплевывало обратно в тазик. Иногда муравьед задирал попеременно передние лапы, словно приветствуя зрителей.
Народу для середины рабочего дня в зверинце оказалось необычайно много. Дети с мамашами встречались, кстати, редко. Основной контингент посетителей составляли молодые, коротко стриженные ребята со своими телками. Они сновали от клетки к клетке, громко смеялись и щелкали «мыльницами» всё подряд.
Муравьед продолжал лакать, периодически салютуя лапами. Я обратил внимание, что на газончике среди травки протоптаны дорожки от будки к пню, от пня за будку и кольцом вокруг нее. Муравьед подтвердил мои предположения, закончив трапезу. Прополоскал пасть в ведерке и отправился на прогулку, следуя трусцой по выверенному маршруту, размахивая широким, похожим на флаг хвостом. С тропинки он не сходил. Зрелище было жутковатое. Казалось, зверь осознаёт свое бедственное положение и старается сохранить спортивную форму в надежде на освобождение. Я вспомнил, как сам нарезал восьмерки по тюремному двору – из угла в угол, по диагонали, чтобы сделать больше шагов.
Мне сделалось не по себе, и я отправился к птицам. Дабы отвлечься от арестантских кошмаров, я постарался переключиться на гольдберговскую тему. Шагая вдоль вольеров с токующими глухарями, суетящимися дроздами, поползнями и свиристелями, я размышлял о предстоящей экспедиции. Теперь уже было ясно, что поеду. Другой вопрос, с кем и на каких условиях. Человеческий фактор в таких делах – вещь немаловажная. На Славу я мог рассчитывать целиком и полностью, а вот другой предполагаемый участник похода – двоюродный брат Давида Яковлевича Вадик – требовал повышенного внимания. Вадик был человек особенный. С ним-то и следовало пообщаться до окончательного разговора с Гольдбергом. Вадик был утонченной натурой, и его следовало прокачать ненавязчиво, заехав под каким-нибудь благовидным предлогом. С гольдберговским брательником я был немного знаком и ведал о его увлечениях: револьверы и бабочки.
Ненавязчиво… ненавязчиво! Я с облегчением вздохнул и поцокал распушившему хвост глухарю. Птица немедленно запрокинула голову и отозвалась пощелкиванием. Глухарю, как и мне, было скучно, и каждый из нас развлекался. Я подмигнул птице. Решение сложной задачи было найдено. Коли Вадик так любит револьверы, то он получит в коллекцию еще один. У меня весьма кстати образовался подходящий экземпляр. Вместо того чтобы выбрасывать «Удар», я его пристрою в хорошие руки. Пусть напоследок послужит. Стрелять из него Гольдберг-младший не станет, посему волына пролежит в шкафу до скончания веков и ни в какой милиции не засветится. Нехай вчерашний инцидент с пацаном останется для всех тайной. Да здравствует глухарь! Нераскрытое преступление (милиц. жаргон).


Я посмотрел на часы. До встречи с Костиком оставалось минут сорок; зверей еще можно было обозревать и обозревать.
– Здравствуй, Илья!
Я оглянулся. Мир тесен. Ирка, молодая мамаша из пролетарской семьи, с которой я имел удовольствие близко пообщаться прошлым летом, держала за руку свою трехлетнюю дочь Соньку.
– Привет! – изобразил я на лице светлую радость.
– Ты что тут делаешь?
– Гуляю, – простецким тоном ответил я и улыбнулся.
– Один? – удивилась Ира.
– Один. Савсэм адын.
Тон тифлисского кинто сделал свое дело. Ира, привыкшая видеть меня в компании жены, на миг растерялась, но скоренько сориентировалась и стала само обаяние. Это она умела.
– Ну вот, – сказала она, – живем в одном дворе, а встретились лишь в Зоопарке. Так ты здесь один?
Догадаться, какие выводы о моей семейной жизни делает Ира, было нетрудно, но не объяснять же, что я жду торговца оружием. Впрочем, наплевать, что она думает. Пришел убивать время, так делай это с радостью.
– Совершенно один, – скорчил я умильную гримасу Соньке.
Та недоверчиво глянула на меня. На ребенка я хорошего впечатления не производил, чего нельзя было сказать о мамаше. Последнюю как магнитом притягивало наличие в моем кармане толстого кошелька. По причине бедственного материального положения сей аргумент был для нее решающим.
– Пойдем на пони покатаемся, – то ли предложила, то ли спросила она то ли у меня, то ли у дочки.
– Пойдем, – согласился я, поскольку Сонька молчала.
Покуда девушка в грязных брезентовых штанах возила отпрыска на своей замызганной животине, Ира успела залезть мне в душу и обосноваться там с присущим ей талантом. Однако же рассчитывать ей можно было только на поездку домой. Ничем иным помочь в ее нелегкой жизни я не мог.
– Подожди тут, я минут через пятнадцать приду, – глянул я на циферблат.
– Ты куда? – забеспокоилась Ира.
– Приспичило посетить некое заведение, – успокоил я барышню, заподозрившую, что кавалер таким образом надумал скрыться. Ничего, потерпит, не вести же с собой. То-то Костик зашугается…
Костя переминался с ноги на ногу у «Нивы», помахивая кошелкой. Мы залезли в машину, и я получил увесистый бумажный пакет с чем-то угловатым.
– «Токарев» с запасной обоймой и шомполом, – негромко сказал Костя.
– Молодца, – одобрил я. – Ты бы еще кобуру в комплект положил.
– Что, надо?
– Обойдусь, не на парад, – хмыкнул я.
Мы скрепили сделку рукопожатием и разошлись, каждый в свою сторону.
Ирка ждала меня у вольера с верблюдом. Он линял и напоминал косматую шерстяную гору неправильной формы. По причине скудной кормежки горбы у него были совсем крохотные, отчего он более смахивал на дромадера с пачки «Кэмел», нежели на полноценного двугорбого корабля пустыни.
– Всё в порядке? – убедилась Ирка в чистоте моих намерений. Я не покинул бедную даму, а если и задержался, то минут на пять, не более.
– Разумеется, – заверил я.
Ира расплылась в улыбке. Верблюд с отсутствующим видом сосал железную верхушку ограды, уставясь в пространство маленькими гноящимися глазками.
– Домой поедем?
– Поехали. – Ира обернулась, ища ребенка. – Сонька, иди сюда.
Когда мы разместились в «ниве», Ирка оглядела сваленное сзади снаряжение.
– В поход собираешься?
– Угадала. – Я запустил двигатель. «Мамай в поход собрался…» Доберусь я когда-нибудь до капища или нет? Вечно какие-то ничтожные делишки встают на пути благородной науки. Пора отринуть меркантильные интересы и заняться бескорыстным трудом! Я усмехнулся, и мы поехали.
– Что смеешься? – спросила Ира. Сонька сидела у нее на коленях и с любопытством глядела в окно.
– Да так, о своем.
– Один поедешь?
Я кивнул.
– Скучно не будет? Может, меня с собой возьмешь?
Я покосился на нее и задавил лыбу. Ирка сразу сделала невинное лицо.
– А что такого? Я бы тебе готовила.
– Спасибо, – ответил я. – Но я сам неплохо готовлю.
– Знаю, – вздохнула Ира. – Тебе в походе скучно не бывает?
– Никогда, – соврал я. – И не только в походе, а вообще по жизни.
– А мне бывает, – призналась Ирка и добавила, помолчав: – Без тебя.
Я сделал вид, будто пропустил ее слова мимо ушей. Не хватало мне еще признания в любви. Понимаю, что без мужика нелегко, а в наше непростое время тяжело вдвойне, но я на роль приемного отца для Соньки не годился.
– Если я куда-то еду один, то не из-за отсутствия компании, – с деланным безразличием отозвался я, решив отныне пресекать подобные попытки в зародыше.
– Очень жаль, – печально сказала Ирка.
Больше она заговорить со мной не пыталась и, лишь когда мы заехали во двор, выходя из машины, произнесла:
– Мне очень тебя не хватает.
Я развел руками и сделал морду кирпичом.
– Жизнь тяжела, – изрек я заготовленную фразу, – но, к счастью, коротка.
Ира ничего не сказала и побрела к своему парадному, неся Соньку на руках. Я тихо крякнул. Тоже мне Чио-Чио-сан! Определенно, надо рвать на раскопки, подальше от этой мелодрамы. «А я сяду в кабриолет и уеду куда-нибудь». Надо, надо сматываться, к черту! Вот еще урок: не заводи подруг вблизи жилья. Хотя что уж теперь говорить. Stultus est qui facta infecta facere verbis cupias. Глуп тот, кто словами хочет перечеркнуть дурные дела (лат.).




* * *

В квартире было сумрачно и душно, пахло гнилыми экзотическими цветами. По комнате порхали бабочки. Я сидел в глубоком, обволакивающем кресле, из обветшалых подлокотников которого свисали длинные пестрые нитки. Я лениво перебирал их пальцами, наблюдая за Вадиком, даже во время разговора не отвлекавшимся от работы. Был он неряха, неженка и кривляка, но обладал определенным шармом. На любителя. Я к нему был благорасположен.
– Мы условились только, что я поеду с вами, а подробности Давид предложил обсудить позже.
– О каких же условиях шла речь? – как бы невзначай полюбопытствовал я, окидывая взглядом комнату. Она напоминала мастерскую закройщика. На большом столе у стены высились горкой рулоны ткани, валялись многочисленные обрезки, фанерки, планочки и длинные портновские ножницы. Другую комнату занимал инсектарий – стеклянные ящики, в которых, словно диковинные плоды, вызревали бабочки, совершая внутри куколок таинственные метаморфозы.
– Я помогаю тебе и участвую в экспедиции… как Гольдберг.
– Ясненько, – заключил я.
Фамильное самоуважение этой семейки не смогли уничтожить даже семьдесят лет большевизма. Оно даже выросло и окрепло за эти годы, поскольку основной бизнес Гольдбергов – торговля антиквариатом – только развился. Ну надо же, представитель!
Представитель сидел под тусклой настольной лампой и сооружал стендик с каким-то хитрым названием для своих любимых насекомых. Собственно, стендик должен был в ближайшее время стать миниатюрной Голгофой – Вадик промышлял составлением коллекций. Бабочки, приколотые к пробковой основе, а также орнаменты из крылышек неплохо расходились среди гоняющихся за модой нуворишей.
По образованию Вадик был энтомологом – профессия в дичайших экономических условиях России вроде бы полностью лишенная перспективы, но если подойти к проблеме творчески, не столь безнадежная. Брату Давида Яковлевича удалось занять свою нишу и прочно в ней обосноваться.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25
загрузка...


А-П

П-Я