https://wodolei.ru/catalog/smesiteli/dlya_kuhni/pod-kamen/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

В этой глухомани мы и хотели прикончить упыря, но теперь у меня было все больше шансов до нее не добраться.
То, что когда-то было Андреем Николаевичем Лепяго, уверенно приближалось ко мне. Я сбил дыхание и ушиб коленку. Скорость заметно упала, даже несмотря на адреналин. Сидячий образ жизни сделал свое дело. Я уже почти плелся.
Стиснув зубы, я использовал мизерный остаток сил. Грузное топанье за спиной становилось все отчетливее, а я с трудом переставлял ноги.
Пора было останавливаться и принимать бой.
Последний бой.
Я осознал, что не хочу больше жить. Вот оно, цыганское проклятие! Но осталось желание сражаться и прикончить мерзкую тварь. Сколько на ее совести убийств? Уньрки, пока меня ждал, кем-то кормился. И еще он проделал путь от Красноярска до Петербурга. Путь был длинный.
Я развернулся и встал, широко расставив ноги. Взвел курок и стиснул «Удар» обеими руками, плотно прижав локти к нижним ребрам. «Здесь мы тебя и похороним, дружок!» – пришла уверенность. После того как отрекся от себя, воевать и жить стало легче.
Лепяго набежал из темноты, хрипло дыша, как конь. Я различил его шагов за десять. Сначала услышал топот, потом храп и только потом увидел фигуру.
– Получай! – Я спустил курок. Револьвер лягнул тело. Отдача была какая-то неимоверная, определенно Вадик переложил пороха, потому что огонь вылетал из ствола и с боков барабана разом. – Получай! Получай! Получай!
Попадать было легко, я стрелял с близкого расстояния. Лепяго било как молотом, но он не падал и продолжал идти на меня. Я всадил в него четыре пули, а он не подох. Серебро не подействовало!
Я швырнул в упыря револьвером и выхватил заветный Сучий нож. Лепяго взвыл от восторга. Он ринулся на меня, набирая скорость, а я покрепче уперся в землю, приготовившись с налета бить его в сердце.
Ветер толкнул меня в спину. Позади и откуда-то сверху раздался крик, невыносимый и нечеловеческий. Птичий. Как будто на небесах божественный дракон разорвал когтями сердце, и это было сердце ворона.
Огромная тень упала передо мной, сбив с ног Лепяго. Птица с крыльями-бахромой с налету ударила людоеда клювом в голову, спрятанную под надвинутым на глаза капюшоном, клюнула еще раз и исчезла.
Дружный топот двух пар сапог возвестил о приближении подмоги. Замелькали по кустам и деревьям отблески фонарей, с приближением становясь нормальным светом. В их лучах я увидел, как заворочался на земле Лепяго.
– Уйди, Ильюха, в сторону! – командирским голосом гаркнул Слава.
Но я не мог сдвинуться с места, ноги дрожали и не слушались. Уньрки поднялся. Капюшон слетел на спину, и стало видно его вурдалачье лицо – выпученные глаза и огромная яма во лбу, исторгающая черную кровь.
Стегнул выстрел.
– Вадик, свети! Ильюха, стой! Стой на месте! – скомандовал Слава.
Встав рядом со мной, он вытянул руку с угловатым «Уэбли» и стал посылать пулю за пулей в коренастое тело вурдалака. Лепяго шатало. С каждым выстрелом он отступал назад, и было заметно, что держаться на ногах ему с каждым разом все тяжелее.
– В колени ему бей. – Мой совет пришелся на последний выстрел. Слава нажал на спусковой крючок еще раз, но курок мягко стукнул по смятому капсюлю пустой гильзы.
– Свети! – надменно приказал Вадик.
Энтомолог немало времени и пуль потратил на бабахинг – стрелять из древних револьверов он научился метко. Две пули он быстро всадил в колени Лепяго, так что вурдалак свалился мордой вниз как подкошенный. Остальные Вадик выпустил ему в голову, последнюю в упор, почти засунув длинный ствол «Смит-и-Вессона» между зубов перевернувшегося на спину уньрки. Из пасти людоеда брызнуло, и он перестал шевелиться.
– Вот это я называю пострелушками! – горделиво заметил Вадик.
В ту же секунду когтистая лапа упыря схватила его за лодыжку.
– Уйди, противный! – Вадик без усилий высвободился.
– Поверить не могу! – пробормотал друган. – Всего ведь измолотили, а он все равно рыпается.
Из темноты к нам вышагнул Кутх. Эскимос был в штормовке, в которой я узнал дачную курточку Давида Яковлевича.
– Теперь вяжите ему руки и ноги, – распорядился он. – Крепче вязать надо.
Он кинул Вадику моток веревки. Слава поймал ее на лету. Распутывая капроновый шнур, шагнул к трупу Лепяго, который уже начал слабо шевелить конечностями.
Они быстро перехватили ноги Лепяго. Я светил фонарем. Подобрал выброшенный «Удар» и сунул в карман. Охотники перевернули уньрки, стянули за спиной запястья. Затем Слава испытанным, должно быть, афганским способом притянул к ним щиколотки, выгнув упыря дугой. Вурдалак замычал и что-то нечленораздельно пробулькал продырявленной грудной клеткой.
– Не мурчи, чушок, кантаченным не положено. – Корефан, не питавший уважения к Андрею Николаевичу Лепяго, пнул в бок его пустую от души оболочку. – Ну, че, взяли? Ильюха, ты как, отдышался малость, нести сможешь? Становись тогда со мной на переднюю часть. Зубов берегись, эта тварь кусачая. Вадик, Сергейч, берите за ноги.
Мы впряглись в ношу и потащили прочь от дороги, на болота, светя перед собой, чтобы не переломать ноги. Местность была неровная: кочки, кусты и большие отгнившие сучья, того гляди, навернешься. Уньрки был тяжелый, как каменный. В своей новой жизни людоед неплохо питался.
Остановились, выбившись из сил. Только Кутх, как двужильный, невозмутимо ожидал, спрятав руки в карманах курточки.
– Сергейч, слышь, он не заразный? – Слава чиркнул зажигалкой, прикурил, покосился на мотающуюся по траве голову уньрки, сплюнул. – Если он укусит, сам таким не станешь?
– А ты попробуй, – захихикал Кутх. – Ый-ый, боишься?! Экий ты трусливый, как маленький, а с виду такой большой и сильный. Это от того, Слава, что ты телевизор смотришь и боишься. Телевизор делает тебя слабым и глупым, как маленький мальчик. Не бойся, Слава, не станешь ты уньрки от его укуса. Чтобы таким уньрки стать, надо сначала умереть, а потом, чтобы тебя шаман в Нижнем мире нашел. Кто тебя искать будет?
От болтовни Кутха стало повеселее. Вадик достал из заднего кармана джинсов плоскую стеклянную фляжку и пустил по кругу. Во фляжке оказался коньяк. Дрянной дагестанский бренди, отдающий сивухой и железной бочкой, но как он пришелся к месту! На душе сразу полегчало, а в теле прибавилось силы. Потом мы снова взялись за нагл страшный груз. Надолго, впрочем, энергии не хватило. Последние двести метров мы волокли уньрки по земле. Наконец я остановился и выдохнул:
– Хватит!
– Здесь, что ли? – Слава взял у меня фонарь и осмотрелся.
– Да, лучше места не найти во всей Сосновке. – Пятачок действительно был поганый. На нем царила мертвая тишина, какая встречается лишь на болотах. Возможно, потому, что рядом лежала настоящая топь, в которую я провалился в детстве, и, если бы не помощь одноклассника, меня, наверное, засосало бы по макушку – дна под ногами я так и не встретил. – Место тут, Слава, самое козырное!
– Тебе видней, Ильюха, ты здесь рос, – не стал спорить корефан. – Приступай, Сергейч.
– Давай нож, – сказал мне Кутх.
Понимая, что она уже ко мне не вернется, я беспрекословно подчинился и протянул эскимосу финку Короля. Кутх бережно принял Сучий мне показалось, взвесил его в руке со знанием дела и остался доволен. Затем склонился над уньрки, перевернул его на спину. Ободранная во время таскания по земле морда упыря, и без того страшная, сделалась совершенно отвратной. Выпученные глаза обратились на клинок. Уньрки узнал вожделенный предмет, заворочался. Кутх спросил его о чем-то на странном языке, но Лепяго понял и отрицательно помотал головой. Кутха ответ явно не устроил. Он присел на корточки, спокойно отвернул за подбородок башку вурдалака и стал деловито перепиливать шею. Мы со Славой переглянулись, так обыденно он этим занимался. Почему-то не хотелось даже думать о том, как становятся генеральными директорами на Камчатке.
Вадик сделал пару глотков и пустил по кругу бутылку. Сам он предпочитал смотреть в сторону.
Кутх быстро справился с позвоночным столбом и откатил голову. Тело сразу обмякло. Вонзив финку в грудь, он проломил ребра и вырвал сердце уньрки. В луче фонаря оно было черным, цвета старой загустевшей крови, и ритмично сокращалось.
– Сколько стреляли, а не попал никто, – в голосе афганца звучало разочарование.
Пульсирующее сердце вурдалака Кутх засунул во внутренний карман его куртки и повесил на корявую низенькую сосну, подняв капюшон. В темноте получилось очень похоже на Лепяго. Выпотрошенный труп мы скинули в канаву, притопили поглубже, отправив туда же голову. Ирригационные канавы в Сосновском лесопарке были выкопаны на совесть. В толще бурой холодной воды труп может долго пролежать незамеченным, да и кто его станет здесь искать.
Я притащился домой вымотанный и опустошенный, чувствуя себя проклятым и почти что убитым. Я набрал полную ванну горячей воды и заснул в ней, не видя снов, а когда вода остыла, ушел в комнату, забрался в постель и отдался Морфею.


* * *

Над городом висели свинцовые, серые тучи, но дождя не проливали. После полудня я отправился погулять. Коленка ныла, и болели рассаженные руки, от вонючего бренди во рту словно нассали кошки, в голове был дурман после кошмарной ночи, но на свежем воздухе морок развеялся.
Не хотелось думать ни о чем, но реальность все же запустил в душу когти криминального прошлого гадской телефонной мелодией о бывших спортсменах.
– Скотск… скотомобильник! – проскрежетал я, выдергивая из-за пазухи трубку. – Алло!
– Здравствуйте, Илья Игоревич, следователь Ласточкин вас беспокоит. – От официозного тона у меня очко ушло на минус. – Вы слушаете?
– Слушаю.
– Будьте любезны зайти сегодня ко мне на беседу. Или вам повестку прислать?
– Не надо, я зайду, – мертвым голосом отозвался я.
Подлый мусор все же решил сыграть со мной по-хорошему, раз уж по-плохому не получилось.
– Помните, где я работаю на Захарьевской?
– Помню.
– Тогда жду вас сегодня в шестнадцать ноль-ноль. Попуск я вам выпишу.
– Хорошо, буду в четыре, – пора было принимать новые правила игры.
Беседа… Исход таких бесед был мне известен по собственному опыту. Вопросы, протокол, предложение обождать в камере. В натуре, на мне проклятие! Удивительно было, что Ласточкин, собираясь меня закрыть, предупредил звонком. Куда было бы эффективнее неожиданно с обыском приехать и застать меня дома тепленьким, с пистолетом в тайнике.
Я примчался домой, отнес ТТ и патроны в нычку на чердак и, спустившись, обнаружил на лестничной площадке Борю, сына соседа-алкаша. Боря был одет в застиранный камуфляж, за спиной висел мощный рюкзак.
– В поход собрался?
– С пацанами на коп, – почему-то смущенно улыбнулся Боря.
Надо же, а я-то думал, что он совсем пошел по стопкам отца!
– Удачи! – пожелал я и спохватился: – Погоди секунду.
Я заскочил в квартиру, отыскал штык от винтовки Маузера, еще зимой зачем-то притащенный со старой квартиры, и вернулся к терпеливо поджидающему меня Боре.
– Держи, это тебе на удачу. В лесу пригодится.
– Спасибо, – слегка ошалел Боря.
– Давай там, больше газу, больше ям! В лесу не свисти.
– Спасибо. Тебе тоже удачи!
– Обязательно, – криво улыбнулся я и укрылся за дверью.
Вот еще от одного палева избавился. Лучше соседу отдать, чем менты при обыске найдут и конфискуют.
Впрочем, были сейчас заботы поважнее. Я достал из письменного стола записную книжку в красивом кожаном переплете и принялся работать с ее содержимым, не скупясь на обобщения и отважные формулировки. Кроме аналитической работы, мне предстояло запомнить много текста.
Когда я закончил, время еще оставалось. Я поймал такси, доехал до Казанского собора и пошел прогуляться напоследок. От вызова во вражье гнездо я не ждал ничего хорошего.
Я бродил вдоль колоннады и удивлялся, почему всегда считал любимым местом Университетскую набережную, а когда настала пора прощаться с волей, выбрал Казанский собор. Еще я чувствовал себя немного разведчиком-нелегалом в чужой стране, когда он знает, что резидентура провалена, на явках сидят гестаповцы, и не исключает возможности слежки за собой. Я тоже не исключал возможности слежки, иначе зачем было меня предупреждать об аресте? Благородства в Ласточкине я не предполагал, значит, имелся коварный умысел. Я уже давно позвонил из таксофона Славе и обоим Гольдбергам, предупредил, куда и во сколько иду. Маму решил пока не тревожить. Последней я позвонил Маринке.
– Как ты без меня?
– Очень хорошо! – Маринка была, как обычно, бодра и весела. – Ходили с мамой в филармонию.
– Неплохо время проводите, – только и нашелся я.
– У тебя как дела? Разобрался с этими?
– Можно сказать, разобрался. Вообще все путем, тихо и спокойно. Ничего особенного не происходит. – Я решил не обманывать Маринку по мелочам, а поберечь силы на главное.
– Значит, можно приезжать? Я могу сейчас собраться.
– Сегодня уж занимайся чем задумала. – Я не отважился сообщить, что отправляюсь в плен. – У меня все равно дела. Давай завтра вечером я приеду со Славой и тебя заберу.
– Как скажешь, милый. Я тебя люблю! – прощебетала она и отсоединилась.
– Я тебя тоже, – сказал я в гудящую трубку.
Сердце тихонько ныло.
Без пяти минут четыре я вошел в просторный вестибюль Управления по борьбе с экономическими преступлениями, получил у дежурного автоматчика пропуск и поднялся по широкой мраморной лестнице на этаж к Ласточкину.
Постучал в дверь.
– Войдите!
Кирилл Владимирович был на рабочем месте. Я словно перенесся на много лет назад, в двадцатый век, когда меня сажал точно такой же, ничуть не изменившийся лицом и осанкой старший следователь Ласточкин.
– Здравствуйте, Кирилл Владимирович, – бесстрастно произнес я.
– Здравствуйте, садитесь, – специально выделил крайнее слово легавый.
– Благодарю вас, – я добавил в голос елея, сколько мог, нервы были давно натянуты и разрывались. – Я присяду, с вашего разрешения.
Ласточкин кивнул. Он смотрел на меня, как будто ничего не случилось, будто не он, а его брат-близнец наезжал на меня с молодыми бандитами, вымогал деньги и брал в заложницы Маринку. Ласточкин был на своем месте, и место давало ему силу.
– Вот тебе Уголовный кодекс, – хлопнул он на стол книжку в синем потрепанном переплете и раскрыл на странице, заложенной клочком повестки. – Вот твои статьи, выбирай на вкус.
– Пошел на хуй!
– Не понял! – вспыхнул Ласточкин. – Ты в своем уме, любезный? Может, доктора позвать?
– Санитаров еще позовите с резиновыми дубинками, – огрызнулся я.
– С какими дубинками? У нас тут не убойный отдел, – высокомерно парировал Ласточкин. – Мы в белых перчатках работаем. Не желаете признаваться в содеянном, Илья Игоревич, можете молчать. Доказательную базу на всю вашу компанию мы без вашего участия соберем. Только тебя, дурака, уже загрузим по полной. Паровозиком пойдешь, никаких снисхождений! Будешь говорить правду, суд твою помощь следствию учтет.
– Помню, Кирилл Владимирович, поступали от вас такие предложения, – с сарказмом ответил я. – Только я не дурачок Леша Есиков, который сначала метлой метет, а потом думает.
– Ему за явку с повинной условно дали. – У Ласточкина была железная память, а может быть, подготовился к беседе. – И ты, если хочешь по минимуму получить, тоже должен быть разговорчивым.
– Я вообще не хочу срок получать. Ну, загрузили вы меня однажды по гнилой статье, даже не знаю, как вам это удалось. Ничего страшного, отсидел.
– И вот ты опять здесь, любезный. Что, снова будешь упираться, как баран? Давай, но только не плачь, когда суд на всю катушку припаяет. За незаконный оборот драгметаллов в крупном размере организованной группой знаешь сколько дадут? Читай вторую часть.
– Знаю, читал. От пяти до десяти с конфискацией. А вы знаете, сколько вам светит за организацию незаконного вооруженного формирования? – пролистал я вперед УК. – Вот статья, от двух до семи. Хотя для вас одно лишь увольнение из органов – это крах всей карьеры, да и жизнь под откос.
– Чего-о? – удивился Ласточкин. – Откуда ты взял эту хуйню, любезный?
– От ваших молодцов из «Трискелиона» набрался. Они мне подробно разжевали про вас, про вашу затею бороться, пока трискелион не воссияет божественным солнцем над холодом мрака униженной России.
– Что за бред ты несешь? – в гневе мотнул головой следак.
– Давайте друг друга говном поливать, – предложил я. – Вы на меня дело заводите и закрываете в Кресты, а я на первой встрече с адвокатом пишу заявление в Управление собственной безопасности ГУВД, в ФСБ и заодно в прокуратуру. В заявлении будет сообщено о факте создания незаконного вооруженного формирования националистического толка «Трискелион» сотрудниками Управления по борьбе с экономическими преступлениями: старшим следователем полковником Ласточкиным Кириллом Владимировичем, старшим оперуполномоченным майором Банько Евгением Дмитриевичем и оперуполномоченным старшим лейтенантом Семеновым Сергеем Викторовичем. Это раз. За показаниями троих свидетелей, решивших добровольно прекратить участие в вооруженном формировании, дело не станет. Это два. Андрей, Олег и Артур быстренько накатают явку с повинной, даже если я в СИЗО сидеть буду. У меня есть на них могучее средство давления. Это три. Как вам такой расклад?
Отбарабанив отрепетированную дома заготовку, я замер. Язык онемел и не шевелился.
Я молчал, и Ласточкин молчал тоже.
«Если меня в тюрьме убьют, история от этого ничего не потеряет, – крутилось в голове. – На ход истории моя смерть не повлияет никак, а мне теперь башку запросто оторвут, но для истории это ровным счетом безразлично».
Наконец следователь переварил услышанное.
– Думаешь, мне деньги были нужны твои сраные? Триста долларов в месяц… Подтереться ими. Нашел, чем пугать – «формирование»! – цедил он. – Мне нужно, чтобы ты находки государству сдавал.
– Сколько барыг и копателей вы таким образом вскрыли на хабор? – спросил я, набравшись смелости.
– Много, – отрубил старший следователь. – Значит, так. Ты со своими корефанами договариваешься и сдаешь находку, которую из Сибири привез. Оформим ее как добровольно переданный государству клад. Вы за него даже вознаграждение получите. Хотя вам не денег, а сроков побольше не мешало бы дать. С тобой пока все. Считай, беседа проведена. Иди и делай, что я сказал. Пригласи там следующего, который в коридоре ждет.
Общаться ему со мной явно не хотелось.
Я встал и пошел к дверям.
– Пропуск возьми! – буркнул легавый.
– Ах, да! – Я вернулся и вежливо попрощался: – До свидания.
– До скорой встречи, любезный! – отчеканил Ласточкин.
В коридоре я увидел скрючившегося на скамье Давида Яковлевича. Ему было нехорошо. Гольдберг поднял на меня глаза и скис окончательно. Мимо ходили сотрудники управления, обстановка была холодная и деловая.
– Все нормально, вас ждут, – пригласил я, чувствуя себя проклятым источником несчастий, и подмигнул.


* * *

– Ну, что, вино разлито, надо пить! – сказал я, когда мы уселись за круглый стол на даче Гольдберга. – Какие будут предложения, уважаемые компаньоны?
Давид Яковлевич, в состоянии едва ли не предынфарктном, выставил новую бутылку виски, придвинул поднос со стаканами и жестом предложил наливать. Себе он немедленно набулькал на три пальца, проглотил и снова наполнил.
– Правильно, Яковлевич, быстро выпитый стакан не считается налитым! – одобрил Слава. – Передай-ка вискаря.
Нам всем не мешало промочить горло. И хотя я уже успел немного отойти от беседы, в отличие от Гольдберга, который только что вернулся с Захарьевской, а Вадик и Слава вообще не попали под раздачу, накатить стакан возникла острая нужда.
Когда невидимая лапа живущей внутри нас твари немного отпустила душу, я взял слово:
– Что будем делать, господа? Я по поводу Ласточкина. Давайте решать, речь идет о деньгах. Нас здесь четверо, доля каждого равна. Лично я готов сдать находку государству, чтобы не ждать, когда за нами придут товарищи в габардиновых макинтошах. Игры с национал-патриотами кончились, теперь за нас возьмутся всерьез. Я хочу получить хотя бы дэцел вместо того, чтобы угодить в ментовскую засаду, которая может теперь поджидать нас на каждом шагу, и сесть, потеряв вообще все. Предлагаю решать. Ты как, Слава?
– Я как ты, – прямолинейно ответил афганец. – Как ты скажешь, Ильюха, так и я.
Все наши совместные затеи кончались прибылью. Друган к этому привык и был готов идти в ад, если я предложу найти у чертей золото. Слава хорошо помнил, как он появился у меня на пороге со справкой об освобождении и без будущего, как вскоре после этого стремительно и легко наладилась его личная жизнь.
– Если ты за то, чтобы сдать клад, то я тоже за. Я видел, как ты в тайге жилы рвал, но у тебя голова на плечах и, если считаешь, что золото надо сдать, значит, так лучше, – откровенно высказался он.
– Двое за сдачу, – сказал я. – Кто еще? Вы как, Давид Яковлевич?
– Лучше сдать, – закивал Гольдберг. – Мы на крючке. Если раньше продавать было рискованно, то сейчас совершенно нереально. Больше скажу: если нас поймают на факте передачи, то посадят и нас, и перекупщиков. Только контрагенты отсидят и выйдут, а нас на киче удавят.
«А ведь не врал легавый насчет пауков в банке. – Я смотрел на бледное трясущееся лицо Гольдберга и видел все ответы. – Законы у антикварных барыг волчьи, они мародерами питаются. Впрочем, какие деньги, такая и ответственность. Уровень действительно не мой. По крайней мере, пока».
– Будем оформлять добровольную передачу найденного клада, – продолжил Давид Яковлевич. – Только… Врата разрублены. Там очевидно наличие четырех частей, а у нас только две. Непременно возникнут вопросы, где мы прячем вторую половину.
– Если будут спрашивать, где вторая половина, сдадим им Кутха! – отрезал я. – У него золото на законном основании приобретено и хранится. Даже если нет, в любом случае ему без разницы, что Ласточкин, что УБЭП и вообще вся наша питерская милиция. У него на Камчатке свои расклады, он там царь и бог, причем в самом прямом смысле. И к тому же, а это главное, его заботы не наше дело!
Никто не возражал.
– Трое за, – подытожил я. – Вадик?
– Сдаем, – отрешенно сказал Вадик, разглядывая ногти.
Мы определили нашего золотого тельца на заклание.
– Значит, сдаемся? – Я обвел взглядом нашу банду. – Единогласно! По предварительному сговору, группой лиц, с целью наживы сдаем Золотые Врата государству. А ведь хорошая идея кому-то в голову пришла, – отдал я должное врагу, – со своей собственноручно организованной псевдонацистской структурой запугивать и вскрывать антикварных барыг. Интересно, скольких они раскрутили на сдачу антиквариата?
– Многих. – Давид Яковлевич выплеснул в рот весь виски из стакана и залпом проглотил. – Вы помните, как прошлой осенью в мусорных баках вдруг стали находить антик? Это отдел по борьбе с хищениями исторических и культурных ценностей ГУВД сработал. А в УБЭП по их методу свой «Трискелион» организовали и за нас взялись. Как ведь удачно попали, сволочи, на такую великолепную находку!
– Эх, яблочко, да наливной бочок, информацию на нас слил один торчок! – вздохнул я. – Знать бы, кто этот торчок…
– То есть это не один такой отряд? – Вадик оторвался от созерцания своих пальцев. – То есть это что значит?
– Это значит, что сейчас у каждой конторы своя банда, – буркнул Давид Яковлевич. – Ты телевизор смотришь? Видел, сколько их развелось? Такие, сякие, и всякие экстремисты. Думаешь, о них кто надо не знает? Тот, кто им вообще разрешил жить? В нашем государстве все, кому требовалось, насоздавали себе радикальных организаций, всяких нацистов, антифашистов и антисемитов, рот фронт всякий, и все делают свою задачу, – язык его заплетался. – Фашисты, не фашисты, а работают на большого брата, как стахановцы, а он купоны стрижет. Размножает всякую пакость, забывая, что опьяненные властью похмеляются кровью. Он еще хлебнет своей кровушки, хлебнет…
Гольдберг ворчал все тигле, грозился кому-то от обиды на весь мир.
– Ты как маленький, Вадик, – ухмыльнулся золотой пастью Слава. – В России ведь живешь. Если банды существуют, значит, это кому-нибудь нужно. Не парься!
– Я не парюсь, – прохныкал Вадик. – Я бабочками заниматься хочу.
– Кстати, Давид Яковлевич, – вернул я разговор в деловое русло. – Придется нам с Иваном Сергеевичем объясниться. Сделка как-никак срывается, а у меня еще одно предложение к нему есть.
– Он купил себе питерскую мобилку, – кивнул Гольдберг. – Позвоните ему сами, я в ауте.

5

Впервые за долгое время у меня дома было так уютно, покойно и удивительно хорошо. Мы сидели с Иваном Сергеевичем в комнате, на столе между нами стояла глубокая миска с жареным шашлычным мясом, бутылка водки, зелень и мелкая снедь. Надо было сначала накормить гостя, поговорить о всяком и только после долгой церемонии приступать к делу. Приглашая Кутха, я вспомнил расхожие шаблоны азиатских обычаев, которых, по моему мнению, должен был придерживаться житель Камчатки, и не ошибся. А может быть, просто сыграло свою роль радушное гостеприимство.
– Вот так все с ментами у нас получилось, – закончил я рассказывать эпопею о Ласточкине.
– Ый, какие жадные, – улыбнулся Кутх и покачал головой, словно осуждая меркантильность сотрудников внутренних дел.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25
загрузка...


А-П

П-Я