Качество, цена супер 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

От неожиданности внутри все сжалось. Телефон играл «Money-money-money», со мной хотел связаться Давид Яковлевич!
Испытывая почтение и священный трепет перед знамением судьбы, я взял трубку и включил соединение.
– Илья Игоревич, – Гольдберг был заметно растерян. – Не могли бы вы вместе со Славой подъехать ко мне на дачу? У меня в гостях странный молодой сибиряк. Он интересуется Вратами.

3

Мы со Славой приехали во всеоружии. «Странный сибиряк» мог быть кем угодно, а после страшной встречи с Лепяго даже слово «молодой» звучало для меня настораживающе. Однако Кутх оказался вполне дружелюбным и располагающим к себе дальневосточным аборигеном без возраста.
– Кутх Иван Сергеевич. – Он энергично встал с кресла у камина, подошел к нам и протянул руку. Пальцы у него были длинные, сухие и крепкие. Не испорченные тяжелым физическим трудом. Рука бизнесмена, управленца или аристократа.
Внешность может быть обманчива, но рука расскажет правду.
Привычным до элегантности движением он выудил из бумажника визитки, протянул Славе и мне.
«Совместное предприятие „Иянин Кутх amp; Steel beak", генеральный директор», – прочел я.
– Я с Камчатки, – уловил мои мысли Кутх. – Прилетел обсудить вопрос, связанный с вашей находкой.
Я внимательно посмотрел на гостя. Да, этот мог обсуждать вопросы и привык успешно их решать.
Очень живой, подвижный и смуглый, Иван Сергеевич лицо имел круглое и плоское. Маленький чукотский нос, хитроватые антрацитовые глаза-щелочки, на губах извечная улыбка, будто Кутх только что отпустил хорошую шутку или обдумал и придерживал наготове остроту. Черные прямые волосы генеральный директор стриг под горшок, подчеркивая национальную самобытность. Вероятно, занимался туристическим бизнесом и эксплуатировал имидж преуспевающего современного эскимоса по полной. Он носил светло-серый костюм, белую рубашку в полоску, красный галстук и запонки с крупными рубинами. По нашим европейским меркам, вид экзотический, но стильный. Туристов и деловых партнеров с Запада должно впечатлять.
– Какой вопрос вы хотите обсудить, Иван Сергеевич? – осведомился я у странного азиата.
– Знаю, что вы нашли в Усть-Марье, и хочу купить, – едва дослушав, отозвался Кутх.
– Откуда вы о нас узнали?
– Мы с Давидом Яковлевичем как раз перед вашим приходом говорили об этом. Шороху в Красноярском крае вы наделали! Областная администрация до сих пор справиться с ситуацией не может.
«Как он пронюхал? – голова работала в бешеном темпе. – Шнырь! Только серый зэк видел, как мы золото грузили, больше никто. Он и растрепал, сучара! Надо было дать Славе его грохнуть. Ну вот, пошли слухи. Или это Михаил Соломонович информацию слил? Вообще-то, похоже. Выход на солидного ком-мерса это скорее его уровень, чем мелкого урки. Михаил Соломонович и с Гольдбергом знаком, наверное, в курсе, где Давид Яковлевич живет и где у него дача. Все больше друзей нашу тайну хранит, прав поэт! Кто еще об этом знает?»
– Иван Сергеевич, что вы, собственно, хотите приобрести? – Я не мог поверить, что Гольдберг все начистоту выложил незнакомцу о золоте и тем более показал ему Врата. – В Усть-Марье мы нашли пещеру, наполненную ядовитым газом или черт знает чем. С этого и начались беспорядки в поселке и окрестностях, а тут еще зона взбунтовалась, в общем, совпали инциденты. Ничего ценного мы оттуда не вывезли. Только рассказы. Если накроете поляну в кабаке, могу поведать занимательную историю. Вот и весь наш с вами гешефт.
Кутх слушал, по-птичьи склоняя голову то к одному, то к другому плечу. У него это смешно получалось. Что-нибудь из арсенала наработанных ужимок для обаяния деловых партнеров. Я на его кривлянье старался не вестись.
– В Усть-Марье вы подняли половину гонга морского Тайхнгада, – с плутовским задором глянул на меня Кутх. – Это реликвия народа нивхов, на земле которого я живу и о культуре которого забочусь.
– О, вы коллекционер? – воскликнул я.
– Господа, давайте за стол, – захлопотал Давид Яковлевич, почувствовав, что атмосфера разрядилась.
Мы охотно приняли приглашение.
– Да, собираю всякие забавные вещи. – Кутх прихватил свой стакан с остатками виски, и мы разместились за круглым обеденным столом, на который Гольдберг тут же поставил бутылку «Джонни Уокера». – Предметы культуры и быта, всякие нативные штучки, которые так привлекают клиентов. У меня целый музей в конторе. Гонг Тайхнгада тоже пригодится.
– То есть вторая половина у вас есть? – уточнил я.
– Раздобыл по случаю. – Кутх отхлебнул вис-каря и так залихватски подмигнул, что при всей своей внешней несхожести чем-то напомнил Остапа Бендера.
– Тайхнгад, он кто? – вмешался Слава.
– Он море создал, рыбу и морского зверя, – Кутх был невозмутим. – Золотой гонг, большой и сияющий, как солнце, людям дал, чтобы те могли позвать его и попросить, о чем надо. Так старики рассказывают.
– Если я правильно понял, – пришла моя очередь высказать осведомленность, в детстве я читал много сказок, в том числе и малых северных народностей, – Тайхнгад создал море там у вас, на Камчатке. Половину гонга мы нашли в Усть-Марье, от нее до ваших краев больше тысячи километров. Как золото там очутилось?
– Чаучи могли вывезти. У нас издавна оленные живут – чаучи и эвены.
– А кто этот гонг разрезал и с какой целью, старики не рассказывали?
– Там у нас сначала люди жили, им Тайхнгад и дал гонг, а потом четыре народа стали жить. Они гонг поделили между собой. Эвены и чаучи увезли свою долю на запад. Как они две части сложили, я не знаю. Слышал только про шаманов, которые закрыли троих голодных милков в горе. Вы, наверное, эту легенду знаете.
Иван Сергеевич смиренно вел подготовку к многомиллионной сделке. Я понял, что тот, кто сейчас одолеет оппонента, тот и выиграет торги.
– Вы там были, в Усть-Марье, Иван Сергеевич! – Я в упор смотрел азиату в глаза. – Вы в курсе, что там случилось.
– Да, я прилетал в Усть-Марью. – Кутх выдержал взгляд, не дрогнув лицом.
– Про пещерных демонов и повальное безумие вы знаете больше нас, так же как и о золоте. Что там было на самом деле? Что там произошло?
Сказал и заметил, как Слава слегка расслабился, что означало готовность к драке.
– Вы раскупорили пещеру, в которую давно засадили очень сильных милков. Вы освободили милков, а они порвали-порезали начальника и собрали из него шамана-милка, такого же, как они.
– Кого собрали? – спросил мой друган.
– Шамана. Он утратил много человеческого и сам стал как милк.
– И что значит этот милк, ну, новый, который шаман? – продолжал давить я.
– Он был сильный шаман, – задумчиво ответил Кутх. – И еще у него была одна вещь, очень сильная. Он там наделал шороху в Усть-Марье.
– Я сам видел, как Проскурин погиб…
– Погиб он не весь, – перебил Кутх, у которого словно заранее был готов ответ на любой вопрос, – он сильный шаман был, такого не легко убить. Он потерял почти все человеческое, и видят его теперь как росомаху. Большую, злую и с человеческими глазами.
– Встречал такую, – отчетливо вспомнилось утро на карачках возле машины.
– Милк ходит за тобой. С чего бы? – быстро склонил голову к плечу Кутх, стрельнув в меня испытующим взглядом.
– Вчера ночью я наткнулся возле дома на Лепяго. Андрея Николаевича, директора усть-марьского краеведческого музея. – Гольдберг при этих моих словах обалдело прикрыл рот ладонью. – Я не мог ошибиться, он за мной гонялся и пытался сцапать, пока я не ослепил его фонарем. Перед этим я всадил в него всю обойму из ТТ. В Усть-Марье его на моих глазах застрелили. Потом я видел его живым. А потом он стоял рядом с Проскуриным у вертолета, когда тот взорвался. С кем мы имеем дело, Иван Сергеевич?
– Ый, это уньрки, – многозначительно усмехнулся Кутх и на мгновение показался очень старым. – Уньрки ходит за тобой. Он даже сюда добрался.
– Это еще что за тварь такая? – спросил Слава.
– Уньрки, так нивхи называют людоеда вроде вашего Лепяго. Шаман-милк поднял его и заставил служить. Уньрки кровь человеческую пьет и ест мясо. Уньрки, который был мертвым, очень трудно убить, потому что он покойник, хотя выглядит как будто живой.
– Что ему от меня-то понадобилось?
– Что-то есть у тебя такое, что ему нужно. Уньрки просто так ходить не будет. Ты брал у него что-нибудь?
– Нет. Хотя, да, было дело. Мамонтовый свитер забрал из музея. Все равно его мародеры украли бы, – пояснил я Гольдбергу на всякий случай. – Или сожгли вместе с музеем, там по всей Усть-Марье пожары были.
– Что за мамонтовый свитер? – заинтересовался Кутх.
Я пояснил про геологов и про экспедицию на остров.
– Нет, не за этим уньрки приходил, – уверенно отверг Кутх. – У тебя что-то еще есть более важное, чем свитер из шерсти мамонта.
– Золотые Врата? – я впервые назвал нашу находку в присутствии чужого.
– Нет, за гонгом он сюда пришел бы, да ему не нужен гонг.
– Что же ему нужно? У меня из его вещей больше ничего нет. Разве что Сучий нож, который был у Проскурина, но он сам ко мне при взрыве улетел.
– Что за Сучий нож? – Кутх весь подобрался, даже пальцы поджались, как птичьи когти.
– Да вот он. – Я вытащил из-за ремня финку и при этом порезался. – Гадина!
Все уставились на пику, которую я положил на стол между собой и Кутхом.
– Могу я посмотреть? – вежливо спросил Иван Сергеевич.
Пока я заматывал палец носовым платком, он бережно повертел нож и вернул на место.
– Хорошая вещь, – сказал он. – Вот за ней уньрки приходил.
– Что теперь с ним делать? – При воспоминании о вчерашней встрече мурашки пробежали под кожей. – Отдать ему эту хреновину? А то он теперь не отвяжется, и убить его нереально.
– Почему нереально? Можно убить уньрки, только нужно знать как.
– Вы в этом разбираетесь. Что я должен делать? Отдать ему нож?
– Так вы беды натворите. Лучше мне отдайте, я спрячу.
– Это даже не смешно, Иван Сергеевич. – Обмануть кладоискателя хочет каждый, сколько раз меня пытались надуть! – Я вам отдам нож, а Лепяго не отстанет. Где гарантии, что он не будет дальше за мной охотиться?
– А вы отдайте нож Давиду Яковлевичу, – хитровато глянул Кутх на испуганно отпрянувшего Гольдберга. – Увидите, куда уньрки в следующий раз пойдет.
– Да завалить его надо, че тут думать! – не утерпел Слава. – Че там такого сложного для этого надо знать? Вот ты знаешь, Иван Сергейч?
– Знаю.
– Поможешь завалить людоеда?
– Не бесплатно.
– Сколько денег вы хотите? – перевел я разговор в русло конкретики.
– Что – деньги?.. – с философским пренебрежением отозвался Кутх. – Деньги это… – Подбирая слова, он пошевелил пальцами, словно через них лилась вода или сыпался песок, пыль и прочая труха жизни. – Деньги – это человеческий мусор, который лежит под ногами, и его всегда можно нагрести полный карман. Мне не нужны деньги. Деньги у меня есть, а толку от них нет.
– Тогда что вы хотите за помощь? – Я приготовился к худшему. То, что не меряется деньгами, стоит очень дорого.
– Да хотя бы вот этот нож, – безразлично кивнул Кутх на финку Короля.
Так или иначе ушлый коммерсант получил желаемое.
– Договорились! – выпалил я, пока странный туземец не передумал брать старый нож взамен за соучастие в убийстве. Должно быть, в его первобытном краю человеческая жизнь совсем не ценилась.
Наверное, для того чтобы я не подумал, будто продешевил, Кутх обвел нас пристальным взглядом и остановил его на мне.
– Тебе опасно ходить за уньрки, пока на тебе лежит проклятие, – объявил он.
Я похолодел.
– На мне?
– Ты проклят, – подтвердил Кутх. – Ты приносишь несчастье.
– Какое несчастье? – только и смог проблеять я. Мозги переклинило.
– Неудачи и беды преследуют тебя, не заметил? Дела сначала идут хорошо, а потом горе. Беды растут. Они тебя скоро погубят.
– Когда, – выдавил я, – это произойдет?
– Скоро, если не снять беду, – черные глаза Кутха смотрели в упор, гипнотизировали. – Тебя прокляла баба со злым языком, которая портит людей грязным словом.
– Это кто тебя так, Ильюха? – с насмешкой вклинился в наш торг Слава, и от его добродушного тона на душе полегчало.
Кутх сразу отвел глаза.
– Баба без дома. Ты пролил кровь, и на крови получаешь возмездие.
Гольдберг таращился на меня через очки с растерянностью и испугом, а Слава с интересом и любопытством.
– Ты сам должен знать, – добавил Кутх.
– Цыганка. – В памяти всплыла сцена, как я отбиваюсь от бешеной стаи лопатой, тыкаю злобной дуре в живот и через платье проступает кровь, а самая старая цыганка рычит на своем темном наречии и с руганью возвращает украденные деньги. – Что вы хотите получить за это?
– Свитер из шерсти мамонта, – хищным вороном выкружил все мои сибирские трофеи Кутх.
Его решительно не интересовали деньги.


* * *

– Что-то я ни хрена не понимаю, – помотал башкой корефан. – Кто кого сегодня развел?
Мы ехали готовиться к охоте на уньрки. Уже опустился мрачный сентябрьский вечер. В салоне, освещенном зелеными огнями приборной доски, было удивительно уютно. Мягко подвывал движок на прогазовке, да мерно пощелкивали поворотники, когда Слава шел на обгон.
– Вот, – назидательно молвил я, – налицо столкновение культур! С присущим оному разногласием в системе ценностей.
– Чего?
– Нашему дальневосточному знакомцу настолько понравилась финка, что он готов пойти на убийство ради обладания ею, а человеческая жизнь для него – тьфу и растереть. Тем более что Лепяго и не человек вовсе, а какой-то вурдалак, по его словам.
– Чукчи, они на всю голову ушибленные, в натуре. Правильно про них анекдоты рассказывают.
– Иван Сергеевич, вообще-то, не чукча, а нивх, если я правильно понял.
– Какая, на хрен, разница?
– In re В действительности (лат.).

разница есть. Это два разных народа, каждый из которых считает себя настоящими людьми, а всех чужаков неполноценными, близкими к животным.
– Вроде как фашисты?
– Ты тоже чукчей за людей не считаешь, а они не считают за людей нас. Признание – это очень древний культурный феномен. Механизм его крайне сложен и практически не поддается изменениям. Ни у чукчей, ни у фашистов, ни у австралийских аборигенов.
– Фашисты же вообще были гады и беспредельщики!
– Ты, как эсэсовец, тоже педерастов за людей не считаешь и из одной посуды не станешь с пидором есть.
– Ильюха, они же в очко жарятся!
– Видишь, основание для культурного неприятия более чем серьезное.
– По всем понятиям тоже серьезное основание. Воры узнают, не простят.
– С евреями примерно та же картина.
– Ну, ты сравнил! – хмыкнул Слава, потом вдруг замолчал и через некоторое время добавил: – Хотя, в общем, да.
– Культурная пропасть, созданная евреями, чтобы не ассимилироваться с народами, среди которых они жили, со временем вышла им боком. Научить людей терпимости очень сложно. В цивилизованных странах пробуют, но без особого успеха. Чужаков везде не принимают. Даже деревенские не понимают городских.
– Блин! Это сколько же нам открытий чудных готовит просвещенья дух! Ешкин ты кот! – Корефан резко крутнул рулем, чтобы не врезаться в «хонду» с белокурой барышней, решившей вдруг сманеврировать. – Хорошо, что здравый рассудок не все потеряли.
– Вот-вот, Слава, неприятие всего инородного очень сильный фактор. Скорее лев возляжет рядом с ягненком, чем за одним столом воссядут иудей, фашист и гомик.
– Да ладно! В новостях только их и видишь. Сидят рядышком и за мировую интеграцию трут.
– Гм… Ну, есть изменения, – пробормотал я. – Хотя это только политики, что с них взять?
Слава подвез меня к парадному. Ему очень хотелось посмотреть на Лепяго. Мы вылезли и стали оглядываться. Нелепой фигуры с капюшоном не приметили, зато позади зажглись фары, высветив нас, как зайчишку на дороге. Машина катила, горя желтым взглядом из-под насупленной морды.
«Волга»! – определил я и заметил передний номер Е 676 ТТ.
– Слава, фашисты!
Мы нырнули в тачку.
– Они за деньгами приехали!
– Понял. – Корефан со второй передачи рванул по двору, теплый движок позволял такие выкрутасы. – Неохота через край борщить, а чувствую, борщануть придется.
– Ты что удумал? – забеспокоился я.
– Не ссы, Ильюха, все будет путем. Где мы, там победа!
– Где мы, там война, – вздохнул я.
– Никто, кроме нас! – изрек Слава очередной девиз ВДВ и так жизнеутверждающе заржал, что я приготовился к бойне.
Он притормозил перед выездом на Светлановский проспект. Трискелионовская «Волга» тоже остановилась.
– Только не здесь! – Выходки с гранатой в кафе мне хватило, чтобы понять беспредельную глубину отмороженности афганца. – Нечего в моем дворе Бабий Яр устраивать! Всю жизнь в тайге отсиживаться – ну его на фиг!
Отговаривать корефана было бесполезно. Заматерелый милитаризм и просушенные в боях мозги двигали Славу на подвиги. Да только подвиги в России зачастую уголовно наказуемое деяние. Друган это уже испытал на своей шкуре, но не вразумился и на все удары судьбы отвечал ударами по ней же. Меня этот оголтелый подход не устраивал, к тому же по стрельбе во дворах я был у здешних ментов первый подозреваемый.
– Давай их в лес лучше вытащим, – предложил я.
– В лес? Можно и в лес. – Слава пропустил транспорт и выехал на проспект. – Тебе в какой?
– Давай в Ручьи.
– Лады. – Корефан повернул направо. – Если только они за нами поедут.
В боковое зеркало я увидел, что «Волга» двинулась следом.
– Фигня! Где наша не пропадала? – поспешил рассеять я сомнения другана. – Везде пропадала, и ничего!
– Верно, не век же от них прятаться. Они с тебя получать приехали?
– Да, вроде пора им платить.
– А ты от них когти рвешь. Они за тобой гонятся, – продолжал рассуждать Слава. – Значит, и в лес за нами поедут. Быки комолые!
– Молодые, глупые. Что с них взять? – Я вытащил ТТ, дослал патрон и пристроил пистолет за ремнем на животе, чтобы его можно было легко достать. Прикрыл курткой на случай, если в салон заглянет автоинспектор.
К счастью, на перекрестке Светлановского и Тихорецкого проспектов мусоров не случилось. Я вспомнил, как летел здесь пьяный, по уши в крови несчастного пацана. Теперь я держал обратный путь. К стрельбе, пацанам и кровопролитию.
За рынком мы свернули направо, на совершенно пустой по случаю позднего часа Северный проспект. «Волга» противника, как привязанная, висела на хвосте. Патриоты не наглели, но и отпускать нас не собирались, решив преследовать должника, пока он не выпадет из машины с поднятыми руками и не сдастся на милость победителя. Им ведь от меня деньги нужны, а не жизнь. К тому же интуиция подсказывала, что у трискелионовцев кишка тонка кого-то убить.
От этих мыслей я успокоился и даже радио включил, чтобы пропадать с музыкой. Вместо бодрой мелодии из колонок выполз меланхоличный шансон:

Эх, яблочко, да куда котишься?
В Губчека попадешь, не воротишься!
Эх, яблочко, да наливной бочок.
Информацию на вас слил один торчок.

От этого откровения камень вернулся на сердце. Я немедленно вырубил приемник и нервно обернулся. Трискелионовская «Волга» мрачно зырила в заднее стекло нахмуренными мутными фарами. Слава вырулил на проспект Руставели. Там было оживленное движение, встречались и милицейские экипажи. Меньше всего нам сейчас хотелось оказаться остановленными и досмотренными автоинспекцией, это была прямая дорога в Губчека. К счастью, судьба решила не обламывать нам рога, а может, захотела посмотреть на гладиаторские бои. Железнодорожный переезд в Ручьях оказался открыт. Мы проскочили мимо автобазы и свернули на Пьяную дорогу, змеящуюся между сетчатыми заборами дачных участков. В темноте, на безлюдной местности, нацисты осмелели. «Волга» осторожно стала нас прижимать к огородам. Корефан уворачивался и одобрительно ругал борзую молодежь, стараясь не поцарапать машину и не влететь в кювет. Пьяная дорога изобиловала крутыми поворотами и была узкой – две машины с трудом могли бы тут разъехаться. Это осложняло маневр нашим преследователям, которые вовсе на стремились уделать в хлам свою тачку.
– Щас к крематорию выйдем, там и потолкуем! – с азартом сообщил корефан то ли мне, то ли нацистам.
Пьяная дорога кончилась. Впереди показались угрюмые ворота погоста. Слава сбавил скорость, прижался к обочине и остановил машину. Метрах в пяти позади затормозила вражеская «Волга».
– Готов, Ильюха?
– Всегда готов!
– Тогда пошли. – Слава вытащил из кармана куртки «Вальтер ПП», я достал ТТ, мы синхронно распахнули дверцы и выскочили из машины.
Молодежь, похоже, не ожидала от нас такой прыти, потому что только начала покидать свой рыдван. Задняя дверца открылась, в салоне включился свет, из машины появилась знакомая фигура веснушчатого боксера. На переднем сиденье маячил долговязый патриот. Он с чем-то копался и лишь успел высунуть за порог ногу, когда я подскочил и что есть силы пнул по дверце.
– Ложись, падла! – Я дважды выстрелил в землю перед боксером.
У того хватило ума не рыпаться, а может быть, выработался страх передо мной. Он пал мордой вниз, а я рванул на себя переднюю дверь и обнаружил долговязого с короткой «Сайгой» на коленях, лихорадочно пытающегося сдвинуть флажок предохранителя. Как оно бывает с перепугу, рычажок залип. Долговязый сбледнул с лица и судорожно дрочил упрямую железяку, перестав обращать внимание на окружающее. Я схватил его за плечо и ткнул стволом в рожу:
– Брось, завалю!
Долговязый покорно замер.
Слава выволок водителя и потащил за шкирку на мою сторону.
Я забрал у долговязого «Сайгу», уткнув ему под нос пахнущий горелым порохом ТТ.
– Выходи!
Долговязый засуетился.
– Видал? – показал я Славе трофей.
– Ого, – обрадовался афганец. – Валить нас приехали!
– Ты что, петух, – рыкнул я долговязому, который стоял, держась за дверцу, и трясся. – Ты грохнуть меня хотел?
– Н-нет, – быстро ответил долговязый.
– Что же ты тогда за «Сайгу» хватался? За оружие хватаются, когда хотят кого-то убить. Вот я, например, хочу тебя убить, поэтому у меня в руках пистолет. Это значит, что я тебя убью.
Слава пинком в сгиб ноги поставил водителя на колени рядом с лежащим ничком боксером и стал с интересом наблюдать за нами.
– Лавэ с меня приехал получать?
– Д-да, – долговязого колотило.
– А «Сайга» тебе зачем? Хотел деньги забрать и меня завалить?
– Нет…
– Ты же меня грохнуть обещал, если денег не будет, помнишь?
– Нет! – затараторил долговязый. – Это на всякий случай… так… потому что ты это…
– Что я «это»? Что ты молотишь, нервный поносный кролик?
Долговязый забуксовал, белея на глазах. Я несильно ударил его рукояткой ТТ в нос. Потекла кровь.
– Пидорасина тупая! Я тебя с волыной в руках поймал, а ты метешь, что убить меня не хотел! Кто у Ласточкина сын? Как его зовут? Имя!
В тусклом свете, пробивающемся из салона «Волги», я увидел, что зрачки долговязого со страха расплылись во всю радужку.
– Не знаю, – пробормотал он.
– Кирилла Владимировича! Ласточкина! Знаешь?!
– Д-да, знаю, – закивал долговязый, капая кровью на рубашку.
– Его сына как зовут?
– Какого сына? Я не знаю.
– Он в «Трискелионе» у вас! В клубе! Сын Ласточкина! Его имя?!
– Имя? – долговязый побелел еще сильнее, хотя казалось, что больше некуда. – Не знаю.
– Сука ты, – выдавил я с разочарованием. – Становись на колени.
Долговязый торопливо бухнулся, как подрубленный, не чувствуя боли.
Я наставил ему между глаз ствол ТТ.
– Выбирай, как с тобой поступить. Грохнуть тебя, пидораса, или еще нам послужишь? Хотя, что с тебя толку…
– Послужу, – с готовностью заявил нацик.
– Поставь-ка этого на колени, – кивнул я Славе на боксера, – пусть тоже посмотрит.
Недовольный боксер был вздернут за шкирятник и с некоторым трудом приведен в рабскую позу.
– Окрестим вас сейчас по полной. – Я передал корефану «Сайгу», переложил ТТ в левую руку и достал Сучий нож, держа его над головой нациста. – Тебя как зовут, долговязый пидорас?
– Андрей, – пробормотал трискелионовский бригадир.
– Отрекаешься литы, сука Андрей, от своего нацистского «Трискелиона»?
– Отрекаюсь.
Мы со Славой даже переглянулись, так легко это было сказано.
– Готов ли ты, сука, всеми силами, верно и преданно служить великому делу истории и археологии?
– Да. Готов. – То ли служить делу науки было не западло для патриота, то ли он был готов сейчас согласиться с чем угодно.
– Целуй, сука, нож и будешь наш!
Долговязый так истово облобызал окровавленными губами поднесенный клинок Сучьего ножа, будто принимал посвящение в рыцари.
Финка Короля, казалось, отяжелела в моей руке.
– Вставай, сука, и бери нож, – торжественно произнес я.
Трясясь от страха и унижения, долговязый поднялся, принял Сучий нож и по моему жесту проследовал к водителю.
– Вы чего это, эй? – забеспокоился тот.
– Не ссы, фашист, – хмыкнул Слава.
– Я не фашист, я русский патриот!
– Если ты такой патриот, чего не в армии? Иди, Родину защищай.
– А ты чего сам не в армии? – огрызнулся водила.
Похоже, мы его мало пугали.
– Моя война в восемьдесят девятом закончилась, – спокойно ответил Слава.
– Как тебя зовут, мудила? – перешел я к продолжению церемонии.
– А тебе зачем?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25
загрузка...


А-П

П-Я