чугунные ванны 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

И пьют такие напитки только самые отчаявшиеся люди, которым нечего больше терять и остается завивать горе веревочкой. Но мне-то оно зачем? Мне, удачливому археологу, обладателю огромного богатства, зачем заливать горе паленой водкой с привкусом ржавчины? На фига вообще сдалась эта ебля с плясками? Что за странная тяга к пролетарскому времяпрепровождению? Как же низко я пал!
Ирка… Vulgus, proles! Чернь, пролетариат (лат.).

To, что для меня безобразно, для нее естественно. В Римской республике такие, как она, производители, не способные дать государству ничего, кроме своего потомства, являлись низшей категорией граждан. В развитом советском обществе пролетарии превратились в господствующий класс – гегемон, призванный служить опорой нового строя и самый многочисленный. Проще говоря, пролетариев у нас как грязи. И в этой грязи – я. По самые уши.
Захваченный самоистязанием, я зажмурился под струями воды. Мир тут же ухнул в бездонную пропасть. Я чуть не навернулся, что в мокрой ванне было совсем просто и чревато травматизмом. Чудом устоял, опершись о стену. Не хватало еще погибнуть из-за этой дуры! А что, если я стану отцом дауна, порожденного вследствие алкогольного зачатия?! Это будет катастрофа. Маринка сразу уйдет. Дальше что? Женитьба на Ирке? Matrimonium liberorum quaerendorum causa? Брак с целью воспроизведения потомства (лат.).


Как человеку порядочному, именно так мне и следовало поступить.
– О, persepae accidit ut utilitas cum honestate certer! О, как часто бывает, что честь враждует с пользой (лат.).

– простонал я. Как обычно, по синему состоянию в голову лезли расхожие латинизмы, которые я зазубрил в университете.
Но к чему мне теперь образование и хорошие манеры, ведь я становлюсь чернью, собираюсь жениться на пролетарке? Буду по вечерам в заблеванной майке давить на кухне граненый стопарь. Malum necessarium – necessarium. Неизбежное зло – неизбежно (лат.).

Если у Гольдберга была тяга к антиквариату, то у меня – к пролетариату. Каждому свое, как говорится!
Преисполненный мрачного сарказма, я вытерся подвернувшимся под руку полотенцем и посмотрел в зеркало. Щетина еще не отросла. Из Зазеркалья на меня глядел утомленный напряженным трудом научный сотрудник. Хорошо иметь такую морду, ничто ее не берет!
– Илья?
Это проснулась Ирка.
– Илья!
Я не спешил откликаться на зов гегемона. Надо с пролетариями завязывать. Иначе действительно станешь алкашом в майке и трениках, и вернуть назад образ приличного человека будет невозможно.
– Ты где?
Довольно творить глупости направо и налево. Женятся только дураки. Умные выходят замуж.
– Что бывает, когда встречаются умный мужчина и умная женщина? – шепотом спросил я и сам себе ответил: – Всего лишь легкий флирт! А глупый мужчина и умная женщина? Правильно, рогоносец. Глупая женщина и умный мужчина? Мать-одиночка. Сочетание же глупого мужчины и глупой женщины порождает многодетную семью. Запомни эту мантру, дружок, и повторяй ее чаще.
– Илья, ты дома? – устала звать Ирка.
Пролетарии пусть пролетают мимо!
– Ах, вот где ты спрятался. – Ирка распахнула дверь ванной комнаты. – Ты меня не слышишь.
«Определенно, у нее был умный муж, – решил я. – Пора поумнеть и мне».


* * *

Когда я вернулся, Маринки дома не было. Пролистал на АОНе список входящих и, к большому удивлению, тещиного номера не обнаружил, зато увидел серию звонков с неопределившегося – примерно в десять вечера, в полночь, в час и в три ночи. Я готов был голову прозакладывать, что это нападал безмолвный звонилыцик, который вчера застенчиво молчал в трубку. Кто он? Спортсмен из патриотического клуба?
Или как-то связан с красноярскими делами?
Последняя мысль привела меня в беспокойное состояние. Я слонялся по квартире, мучаясь пустыми догадками. Какие красноярцы могли добраться до моего номера? Михаил Соломонович? Но он позвонил бы Гольдбергу. Следователь прокуратуры? Он отмалчиваться бы не стал, и, скорее всего, по его наводке меня сначала приняли менты из отдела и немного погнобили в ИВС, чтобы продолжить разговор в приватной обстановке. Может быть, они и звонили? Да вряд ли, знаю я мусорские прокладки, легавые меня к телефону попросили бы по имени-отчеству, дабы убедиться, что дома именно я, а потом только выдвинулись в адрес. Значит, не менты.
Отчего-то подумалось про Лепяго, но это были вообще глупости и параноидальный бред. Смешно даже думать такую чушь! Лепяго давно мертв.
Тогда кто? Маринка с мобильника? А почему не с домашнего мамочкиного телефона? На всякий случай я включил свой сотовый и обнаружил поступивший вызов аккурат с тещиного аппарата. Один. В двадцать два сорок семь. Маринка подергала меня за поводок, но средство привязи не сработало, и она успокоилась. Но почему не позвонила домой? Решительно не понять женскую логику!
Кстати, куда моя благоверная пропала?
Я задержал палец над кнопкой вызова, раздумывая, дергать за поводок или не дергать, и в последнюю секунду отвел. Негоже уподобляться ревнивой женщине. Мы, мужчины, не такие.

С улыбкой смотрим мы
На десять лет тюрьмы,
А дома ждут голодные детишки.
Красавица жена льет слезы у окна,
Листая тонкие листы сберкнижки, –

пропел я на мотив из «Джентльменов удачи».
Мы, джентльмены удачи, люди великодушные. По пустякам не тревожим.
Что же это за чудак с неопределившегося всю ночь названивал?
– Да нет, чушь! – встряхнул я головой.
Дурацкая уверенность, что молчание в трубке, настойчивые звонки и мертвый директор краеведческого музея крепко связаны вместе, неотступно сверлила мозг.
– Гон, это гон! – громко сказал я. – Все, завязываю пить! До белочки уже допился, гоню всякое.
Страшная мысль пришла мне в голову.
– А что это я сам с собой разговариваю? – спросил я и в испуге замер, бегая глазами по сторонам.
В комнату било солнце, за окном был день, но на душе сквозило чем-то жутеньким. Ведь, наверное, не просто так. Но отчего же тогда?
«Слушай сердце», – учил меня Афанасьев.
Сердце мне подсказывало лечь на пол и затаиться.
Эх, Петрович, сгинул ты со своими советами. Что же мне теперь делать-то?
Может быть, Славе брякнуть? Уж не он ли пытался меня выцепить на пьянку? Но почему тогда на мобильник не звонил? Нет, это не Слава. И не патриоты. Ласточкин знал номер моей трубы, а молчаливому придурку был известен только домашний.
Что же это за такой отсталый реликт цивилизации?
Интуиция подсказывала только одно – Лепяго. Перед глазами сразу возник образ согбенного шута в парке с наброшенным капюшоном, из-под которого недобро поблескивают паучьи глаза и кривится глумливая улыбка. Это было невыносимо.
Сердце чуть не разорвалось, когда в замке заворочался ключ. Мелькнула догадка, что сейчас войдет Андрей Николаевич, вооруженный длинной эвенкской пальмой. Но где он взял ключ? Ясно – отобрал у Маринки, подкараулил во дворе, изрубил ее и обыскал труп! Мысль была настолько абсурдной, что я сначала испугался, а потом с облегчением рассмеялся. Пальма у северных народов просто сельскохозяйственный инструмент вроде нашей косы, ее можно использовать в качестве оружия, но никто не использует.
Не говоря уж о вероятности появления на пороге воскресшего директора усть-марьского краеведческого музея.
А Маринка – вот она! В мешке полиэтиленовом что-то тащит.
– Здравствуй, дорогая! Как съездила? Как мама?
– Отлично. Тебе привет передает.
Должно быть, после избавления от призрака Лепяго я просто сиял. Маринка даже удивилась, приписав столь неуемную радость привету от тещи.
– Что ты такой?..
– Какой? – насторожился я.
– Довольный.
– Давно тебя не видел, вот и рад. Что в пакете?
– Кабачков купила по дороге. Пошли на кухню.
Кабачков! Как немного оказывается нужно человеку для полного счастья. Достаточно встретить вместо мертвого пришлеца живую и здоровую жену.
– Ты никого во дворе не видела? – ни к селу, ни к городу брякнул я.
– Никого, – удивилась Маринка. – А кого я должна была увидеть?
– Н-ну… не знаю, – проблеял я. – Просто.
– Какой-то ты нервный сегодня, – заметила супруга, вываливая в раковину мелкие белые кабачки. – То смеешься, то вопросы странные задаешь. Что с тобой?
– Сложно сказать, – пожал я плечами. – Наверное, растворителя нанюхался.
– С какой стати ты теперь растворитель нюхаешь?
– Надо. По работе.
– По РАБОТЕ??? – Понятие работы и моей личности определенно не сочеталось в голове Маринки. Она даже овощечистку отложила. – Куда это ты устроился?
– Как ты правильно догадываешься, мое отвращение к производительному труду непобедимо, – начал я с вкрадчивой проникновенностью. – То, чем я занимаюсь, можно назвать реставрационными работами.
– Реставрационные работы с растворителем? – Кабачковые шкурки споро летели в раковину. – Старую мебель восстанавливаешь?
Совместная жизнь с кладоискателем не прошла впустую.
«Что я восстанавливаю, тебе лучше не знать, – подумал я. – Иначе крыша поедет от жадности».
– Угадала, – изобразил я полную капитуляцию перед неумолимой поступью железной логики. – Поскольку кладов найти не удалось, пришлось набрать антикварной мебели. Сибирские купцы знаешь какими монстрами свои апартаменты обставляли! Вот и привезли целый грузовик. Здесь отреставрируем, в Москве продадим. По-моему, неплохое вложение денег.
– А этот кабачок оставим на развод, – по-хозяйски прикинула Маринка.
Развод! Столь много в этом слове для сердца моего слилось, что и вспоминать противно.
– Нет, – сказал я. – Ну его на фиг, этот развод. Давай лучше сейчас съедим.
– Сейчас? А грузовик старой мебели… это ведь много ты заработаешь?
«Зря я про грузовик ляпнул, – раскаяние было запоздалым. – Теперь начнет подсчитывать, фантазировать, запуская мне в мозг хищные склизкие щупальца алчности и хитрости, высасывая баблос и заполняя образовавшуюся пустоту глянцем. Жаль, но Врата с таким подходом к жизни тебе увидеть не суждено. Не та ты женщина, к ногам которой бросают миллионы. Вернее, я не тот мужчина. Толку от бросания все равно не будет, вред один».
– Поживем – увидим, – смиренно ответил я. – Пока вместо доходов расходы одни. Мы привезли грузовик старого хлама, который надо отремонтировать и продать. Сам я, конечно, не буду осквернять руки столярной работой, но кое-что сделать необходимо, а потом придется специалистов нанять. Время… Деньги… Сама понимаешь. Так что быстрого отката не жди.
Почему-то я с теплотой подумал об Ирке, нежадной и бесхитростной.
– Ты так и не рассказал, что с вами произошло в Сибири, – Маринка решила воспользоваться случаем и вывести меня на откровенность.
Делая вид, будто ей совершенно не интересно, она деловито выгребла из раковины очистки и бросила их в мусорное ведро. Я зажег огонь и поставил на плиту сковородку.
«Тайхнгад!» – прокаркал одноглазый сморчок.
– Поверь, – сказал я супруге, – тебе об этом лучше не знать.


* * *

Звонильщики не тревожили меня почти сутки. Наконец возмутители эфира протянули паутину связи в мою сторону.
– Алло? – я поднес к уху мобильник, игравший мелодией Гольдберга.
– Добрый вечер! – судя по голосу, Давид Яковлевич был доволен. – Закончил! Подъезжайте со Славой.
– Сей момент. – Я поднес трубку ко рту, как рацию, и нажал отбой.
Полистал записную книжку. Нашел корефанов номер. Нажал кнопку вызова.
Глядя, как растет черная линия под надписью «Выполняется соединение», нетрудно было вообразить незримую ниточку, пронизывающую мировой эфир. Щупалец назойливости растянулся на десятки кварталов и уперся в телефон Славы. Тот быстро отреагировал.
– Здорово, Ильюха! – донесся из динамика голос друга.
Воистину, демоническое изобретение эти эфирные аппараты. Один только телевизор немало, должно быть, принес почестей своему создателю в аду.
– Ильюха?
– Да, слышу тебя, – опомнился я. – Нас Гольдберг в гости приглашает. Заезжай за мной.
На даче Давида Яковлевича было оживленно. Помимо Донны Марковны, готовившей обеденный стол, в кресле у камина развалился Вадик, немного хмурый, но вполне здоровый с виду.
– Ого, какие люди! – даже Слава обрадовался.
Вадик легко поднялся из кресла. Двигался он слегка скованно, оберегая плечо, но не более того.
– Как ты в целом?
– Как сука последняя, – усмехнулся Гольдберг-младший, покосившись на братца, вероятно продолжая тему, известную только им двоим.
– В смысле, заживает как на собаке? – Надо было разрядить обстановку.
– В смысле, все мои бабочки сдохли.
– Не все, не надо, Вадик! – незамедлительно откликнулась Донна Марковна. – И не сдохли, а заснули.
– И не проснулись. Остались самые неприхотливые виды. – Вадик послал убийственный взгляд в сторону временной попечительницы и язвительно добавил: – Главным образом, самые невзрачные.
– Ну вот он какой! – всплеснула руками Донна Марковна. – Сам уехал на сафари, а я нянчись с его червяками.
– Гусеницами, – ледяным тоном поправил Вадик.
– Ну гусеницами. – Донна Марковна посмотрела на меня, словно ища поддержки: – Каждой не угодишь. Они у тебя такие капризные!
– Они не капризные. – Энтомолог, закаленный в огне кладоискательства, железной стеной встал на защиту своих любимцев. – Они хотели жить в естественных для них условиях. Они всего лишь хотели жить как привыкли, а ты устроила у меня дома концлагерь. Устроила настоящий Холокост!
– Кто бы говорил о Холокосте! Да вы только посмотрите на него! Я старалась, а он – «концлагерь, Холокост»!
– Вадик, бабочки – дело прошлое, – встрял Давид Яковлевич. – Тебе давно было пора включаться в семейный бизнес, так включайся.
Вадик только обреченно махнул рукой. Донна Марковна заулыбалась. Спор был немедленно забыт. Очевидно, Вадик уже не раз проигрывал на этом поле.
– Господа, пока мы не сели за стол, приглашаю взглянуть на результат нашей работы, – Гольдберг величественно проплыл к дальней двери, ведущей в тамбур между гаражом и жилой половиной.
Когда мы столпились перед темным проемом, Давид Яковлевич шагнул внутрь, щелкнул выключателем и быстро отошел, чтобы не заслонять сюрприз.
Сияющий золотой диск до половины зарылся в пол. Словно не до конца откопанное египтологами солнце с фасада дворца фараона. Или маленький космический корабль инопланетян, в незапамятные времена врезавшийся в поверхность Земли. Почему-то именно такие ассоциации вдруг возникли. Сочетание невероятной роскоши и чего-то потустороннего. Небесного. Неземного.
– Божественно! – вырвалось у меня.
– Ух, бля! – выдохнул Слава.
Давид Яковлевич подсветил Золотые Врата парой ярких переносных ламп, заэкранированных сзади фольгой. В отраженном от Врат свете окружающие предметы утрачивали всю свою низменную сущность и становились прекрасными, словно волшебными, будто на них ложились частички благодати.
– А что, впечатляет, – подчеркнуто скучный голос Вадика прозвучал особенно скептически. Должно быть, видел сегодня не в первый раз, вот и выпендривался, беря реванш за поруганных бабочек.
– Еще бы не впечатляло, – снисходительно ответствовал непутевому двоюродному братцу Гольдберг-старший. – Двести девяносто семь с половиной килограммов чистого золота. Чистого золота!
– Вообще-то, не такого уж и чистого, – заметил я. – Шлихтовое золото, из которого туземцы отлили Врата, должно включать массу примесей.
– Ну и где вы их видите?
– Кого?
– Примеси.
– В каком смысле?
– Вы когда-нибудь видели самородное золото? – Давид Яковлевич с любопытством посмотрел на меня. За стеклами очков его глаза напоминали крупные черные смородинки.
– Не доводилось, – смутился я под его пристальным взглядом.
– Давай, Яковлевич, не томи, в чем секрет? – Слава взял ситуацию под уздцы. – Че там с самородным золотом?
– Оно совсем не похоже на ювелирное, – растолковал Гольдберг. – Самородное золото не желтого цвета. В зависимости от соотношения примесей, оно может быть и красным, и зеленоватым, и вообще оно не блестит, а наши Врата видите как блестят! Они чисто золотые.
– Насколько чисто? – осведомился я.
– Настолько, насколько может быть чистым золото и даже больше. – Давид Яковлевич пожевал губами. – Я отдавал пробу на анализ. Знаете, что такое спектрографический анализ? – Вопрос был обращен главным образом к Славе. – Сжигают образец на электрической дуге, свет разлагают на спектральные составляющие, и специальный прибор их анализирует, сплошная электроника, я в подробности не вдаюсь. Результат оказался неожиданным. В спектрограмме была одна жирная яркая линия, в графике только один пик. Такого чистого образца эксперт еще не видел. Это даже не четыре девятки, это абсолютный аурум.
– Разве такое золото бывает?
– Не бывает, Илья Игоревич. В сущности, это даже не ювелирное золото, это элемент Таблицы Менделеева в совершенном виде. Его невозможно выделить даже плавкой в условиях невесомости. Теоретически, как мне сказал эксперт, такое золото можно получить методом бомбардировки атомов свинца, но это, сами понимаете, доступно только в лаборатории ядерной физики и в микроскопических размерах, а не триста килограммов и в тайге!
– Как такое могло получиться? – поинтересовался Слава.
– Не знаю, – развел руками Давид Яковлевич. – Логично было бы спросить у того, кто нашел. У вас то есть.
– Ладно, Яковлевич, ты стрелки не переводи!
– Я не перевожу, Слава. Я говорю, что не знаю, откуда взялось золото. Но его не малые народности из самородков выплавили.
– А ты, Давид, что думаешь? – скрипучим голосом спросил Вадик.
– Я ничего не думаю, я просто теряюсь в догадках.
– Вообще-то, господа, – прервал я начавший подгнивать спор компаньонов, – надо задумываться не о том, откуда взялось золото, а откуда взялся артефакт, который мы называем Вратами, и что он из себя представлял изначально, потому как сейчас мы имеем дело с поврежденными его частями. Отсюда хорошо видно, что по форме это мог быть диск, но каково его назначение и откуда он взялся – вот кардинальный вопрос.
– Диск? – Вадик кинул взгляд на удачно подсвеченные створки, составленные вплотную, так что не видно было щели. – Согласен, похоже на разрезанный диск. И зачем, как ты, Илья, думаешь, его сделали?
– Это был солярный символ! – осенило меня. – Золотой диск обозначал солнце, источник света, тепла и жизни. Ему могло поклоняться какое-нибудь племя палеоазиатов, истребленное в результате междоусобных войн. Я где-то слышал, что у оседлых аборигенов были полноценные земляные крепости, а у кочевников-чаучей что-то типа драгун: передвигались верхом на оленях, спешивались и шли в бой. Предки наших чукчей могли ездить далеко и быстро. Вот и разгромили племя солнцепоклонников. Захваченную святыню разрезали, чтобы вывезти, а заодно осквернить и уничтожить вражеский культовый предмет.
– Звучит убедительно, – подумав, сказал Давид Яковлевич.
– Сказка! – Вадик был непреклонен.
– Надо будет уточнить, встречаются ли отголоски культа солнцепоклонников в культуре народов крайнего Севера, – Гольдберг-старший поспешил смягчить реакцию младшего братца. – К сожалению, я не припомню что-либо подобное в наше время. Там все больше шаманизм и примитивный анимализм – духи животных и прочая первобытная чепуха.
– Вот не надо про первобытную чепуху! – взорвался Вадик. – Ты там был? Ты ничего не видел! Ты не знаешь, какие они страшные на самом деле! Какие они… настоящие!
– Харги, мертвецы… Вадик, такое невозможно, – мягко сказал Давид Яковлевич. – Вам привиделось. Извините, господа, но я готов поверить в коллективную галлюцинацию, но…
– Да что ты… – Вадик заткнулся и только рукой махнул.
– А мне плевать, – сказал я. – Чем бы ни были все эти харги, и мертвецы вдобавок, плевать! Золото зримо и осязаемо. Вот оно. Можно подойти и потрогать. Давайте не будем спорить по пустякам и сосредоточимся на главном.
– Откуда тундрюки взяли чистое золото? – подал голос корефан. – Вот ты, Ильюха, сказал, что они поклонялись символу Солнца. Откуда у них диск из чистого золота?
– С неба, – язвительно буркнул Вадик.
– С неба… – задумчиво повторил Давид Яковлевич.
– Ладно, кладоискатели, хорош буровить. – Слава обеими руками хлопнул по спине Гольдбергов. – Яковлевич, гаси свет, пошли в дом.
– Правда, господа, – спохватился Гольдберг-старший, – пора за стол! Донна все приготовила, наверное.
– Ну, где вы, мужчины? – встретила нас Донна Марковна и рассадила за столом. – Все в Индиану Джонса и ковчег Завета играетесь?
С божественным происхождением артефакта она угадала в точку!
Разумеется, жена Гольдберга крутилась в теме и видела Золотые Врата. В ее присутствии можно было свободно разговаривать о деле.
– Мы хорошо поработали, – Давид Яковлевич величественно выпятил живот, держа перед собой рюмку водки. – Сокровище найдено, доставлено и приведено в надлежащий вид. Подготовительную часть прошу считать завершенной. Предлагаю поднять бокалы за работников переднего края и за работников, так сказать, тыла.
– За всех нас! – добавил я, и мы выпили.
Началась легкая застольная суета, а с нею праздные разговоры.
– Понятно, что на аукцион мы товар не выставим, но хотелось бы знать примерный порядок цен. – Я принял на тарелку заботливо отрезанный Донной Марковной самый жирный кусок утки и присовокупил рассыпчатое печеное яблоко.
– Примерно два с половиной ляма, – сказал Давид Яковлевич. – Конечно, мы поторгуемся, затраты на экспедицию тоже надо учесть, но рассчитывать можно на два с половиной миллиона долларов чистой прибыли. Золото девятьсот девяносто девятой пробы сейчас котируется по восемь долларов восемьдесят центов за грамм. Но это банковские расценки, а у нас предмет, представляющий историческую и культурную ценность. Это хорошо, так как повышает стоимость, но тот факт, что Врата золотые, существенно осложняет ситуацию. За вывоз такого количества драгметалла светит третья часть по статье о незаконных валютных операциях. Вот если бы мы торговали на территории США или Японии, вот тогда был бы рай. Коллекционеры в очередь бы к нам стояли. А если везти надо через границу, тогда тяжело. Янки и япошки – трусливые, мало кто возьмется, а те, кто возьмется, тоже акулы. Это не коллекционеры будут, а перекупщики.
– Антикварные барыги, – вставил Слава, набивая рот салатом.
– Именно! – с удовлетворением заклеймил Гольдберг своих заокеанских коллег. – У них много не выжмешь. Лям, максимум полтора. Хотя интерес, конечно, к нам будет.
– Почему бы нам самим не переправить Врата через границу? – спросил я. – Если Петербург – это окно, через которое Россия барыжит герыч в Европу, то можно и золото перетащить контрабандой.
– Таких каналов у меня, к сожалению, нет, – признался Давид Яковлевич. – Продавать придется здесь, на условиях самовывоза. Впрочем, если подождем, поторгуемся, то тогда возьмем дороже, но вот боюсь, как бы нас не накрыли.
– Вы имеете в виду ментов? – в лоб спросил я.
– И ментов, но больше меня беспокоит контора. С иностранцами в любой развитой стране опасно дело иметь. Спецслужбы пасут… У нас в России всех толковых антикваров фээсбэшники давно знают, и когда перекупщики приедут к нам, чекисты могут приставить наружку, просто так, чтобы посмотреть, с кем те будут встречаться. В лучшем случае нас сольют в прокуратуру. В худшем – займутся сами. Мы весьма нехило попадаем под второе.
– Ну ты уже чепуху говоришь, – укоризненно заметила Донна Марковна.
– Нет, ластонька моя, – вздохнул Давид Яковлевич, – это жизнь. А почему вы, Илья Игоревич, спросили?
– Вы знаете Ласточкина? Кирилла Владимировича? Управленческий следак УБЭПа?
– Знаю ли я Ласточкина? А кто его не знает? Ну, конечно, знаю, а что?
– Про спортивно-патриотический клуб «Трискелион» вам слышать доводилось?
– Патриотический? Это нацисты какие-то?
– Что-то вроде того.
– Так, мельком. Мало ли у нас в России нацистов. А что произошло?
– Господину полковнику никто не кнокает, из-за этого он жутко переживает и суетится… – и я вкратце рассказал трискелионовскую эпопею, начиная с первого наезда, лишь опустив эпизод с гранатой.
– Ах, ну-ну, – только и сказал Давид Яковлевич. – Ну, Илья Игоревич, это сущая ерунда. Эпоха старых обэхаэсников ласточкиных давно миновала. Потому он и пошел на сделку с нацистами, что найти себя в новой системе не сумел. Пока он был чистым следователем, за ним была сила, а теперь за ним стоит только… как это вы выразились? – спортивный клуб.
– Позавчера на меня эти спортсмены наехать пытались. Третьего дня Ласточкин позвонил, потом бандосы подъехали.
– Ну и как вы с ними разошлись?
– Сначала хотел их резать, потом зарамсил проблему. На пацанов не нужен нож, их на базаре разведешь и делай с ними, что хошь.
– И все? – Гольдберг приподнял брови.
– Не все. Счет мне выставили на десять тысяч долларов и неделю сроку дали.
– Вот так, значит, – обронил внимательно прислушивающийся к разговору Слава и угрюмо замолк.
– Не принимайте всерьез, Илья Игоревич, – заключил Гольдберг, поразмыслив. – Националистические формирования – это даже не бандиты. Они просто молодые люди с улицы. Не принимайте всерьез. Скажите лучше тост!
Пока наливали, я собирался с мыслями.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25
загрузка...


А-П

П-Я