https://wodolei.ru/catalog/rakoviny/nad-stiralnoj-mashinoj/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


– Что там было?
– Ничего. Отдуплили.
– Просто так?
– Если ты весел и добр, приходи работать в СОБР, – сипло рассмеялся Слава. – Там целая комиссия заседает, в прокурорских кителях. Не прокатила легенда про геологов. Они все знают.
– О нас?
– О нас конкретно знают, что мы из Питера. Имена наши знают. Что золото искали в пещере. Про геологов не поверили. Когда я сдуру ляпнул, что мы из ГРУ, дуплить начали.
– Откуда?!
– Из ГРУ, геолого-разведывательного управления.
– Разведывательного… ой-е! Ну ты догадался.
– А какого?
– Разведочного. Геолого-разведочного.
– Как лучше хотел.
– Во-вторых, мы из Горного института.
– Про институт я забыл.
– И что дальше?
– После этого я стал бычить. Дали команду меня прессануть. Короче, под Проскурина они копают, но боятся его. Они сами не понимают, что происходит.
– Я тоже ничего не понимаю.
– Короче, Ильюха. Будут имена наши спрашивать, называй. Про патруль они ничего не знают. Начнут бить, не вздумай случайно сказать.
– Ерунда. Смерть, как и пиздюли, пугает только в первый раз, потом привыкаешь.
– Мудак ты, Ильюха, – хмыкнул Слава. – Тебе отдупляться скоро, а такую херню несешь. Ладно, метелят они не сильно. Так, для порядка, в присутствии прокурорских. Калечить не будут. Не бзди, Ильюха. Ночью убежим.
– Вадик далеко не уйдет.
– Придется оставить Вадика.
– Блин… – в голове промелькнула длинная череда проблем, возникающих от потери Гольдберга. С таким набором в Санкт-Петербург лучше не возвращаться.
– Нам все равно на дно ложиться, – правильно разгадал мои мысли корефан. – Будем тихариться в деревне. Главное отсюда выбраться.
– Как ты это думаешь сделать?
– Ночью убьем часового и пойдем на рывок через запретку. Она тут старая, я видел дырки в заборе.
– Застрелят!
– Если часового завалить по-тихому, в темноте можем проскочить.
– Как ты его снимешь?
– У меня нож в сапоге. При шмоне не нашли.
Я припомнил, что при поверхностном досмотре у вертолета ноги не прохлопывали. Не говоря уж о том, чтобы снять обувь и вывернуть носки, как при полноценном обыске. Вот и облажались маски. Да и не только они – у афганца всегда при себе был нож за голенищем берца, а я и не видел, чтобы он, разуваясь, оттуда что-нибудь вынимал. Молодец Слава!
Снаружи послышались голоса. В тамбуре затопали шаги.
– Э, бля, кто тут еще из ГРУ неотпизженный? – Дверь в мою клетушку открылась. – Вставай, пошли.
Я подчинился, машинально заложив руки за спину.
За мной пришли трое бойцов. Здоровенные, злые. Лица были затянуты масками.
– Пошел вперед!
Меня повели к длинному бараку, самому большому на запустевшей лесобирже.
– Ты тоже из спецназа ГРУ?
– Я не из спецназа! Мы геологи. Из Горного института.
– Ха-ха, а твой друг сказал, что вы из ГРУ. Борзый такой! – То ли это уже начался допрос и бойцы пытались меня разговорить, то ли просто глумились для собственного удовольствия.
– Мы из геологической разведки, только не из Красноярского управления, а из Петербурга. – Я упорно придерживался изначально выбранной версии, сожалея, что ничего не узнал заранее об административной структуре Горного института и геологии вообще. Один-два уточняющих вопроса легко могли разрушить легенду.
– Из разведки? Хуль ты пиздишь, сука! – удар в спину чуть не сбил меня с ног. Я споткнулся и закашлялся.
– Руки за спину! – тут же послышался лай.
– Из разведки он, бля, сука! Из управления ГРУ! – возмущался боец.
Похоже, меня не слышали. Или понимали из моих слов только то, что хотели понять.
У барака курили спецназовцы в черных вязаных шапочках. Над ними кружились редкие комары.
– За ГРУ ты потом отдельно пизды получишь, разведчик хуев! – обещал боец.
Барак был обжитой. В коридоре, куда выходили двери некогда административных помещений биржи, стояли зеленые ящики, валялось какое-то барахло. Боец постучался в одну из комнат.
– Разрешите войти? Доставлен… – Он выслушал ответ и оглянулся на меня, недобро зыркнув через прорезь маски. – Заходи.
Я переступил порог и оказался в кабинете размером чуть больше моей клетушки. Это был именно кабинет. Теперь стало ясно, куда стащили всю самодельную мебель с биржи. Напротив двери за грубо сколоченным столом примостился тщедушный мужчина лет тридцати, похожий на бывшего генпрокурора Юрия Скуратова. Мужчина был одет в синий прокурорский китель с майорскими погонами. На меня уставились серенькие, ничего не выражающие глазки. Морда у следака была постная, душа бумажная.
Введший меня спецназовец закрыл дверь и остался в кабинете. За дверью в углу обнаружилась табуретка.
– Садитесь, – предложил следователь и достал из папки чистый бланк протокола допроса.
Я сел. «Лет на двадцать», – мелькнула суеверная мысль, но подчинился беспрекословно. Желания качать права в присутствии бойца СОБРа не возникало.
– Фамилия, имя, отчество? – следователь взял шариковую ручку.
– Потехин Илья Игоревич.
– Число, месяц, год рождения?
Я назвал.
– Место рождения?
Канцелярская рутина нагоняла страх. Внешне безобидная, она была сильна неотвратимостью движения колосса государственной машины.
– Место работы?
Из наезженной колеи деваться было некуда, и я сказал:
– Санкт-Петербургский Горный институт.
«Что я несу! – ужаснулся я. – Это же учебное заведение. Впрочем, ничего другого все равно не знаю».
– Должность?
– Старший научный сотрудник.
Формальные вопросы давили, как асфальтовый каток. Уже на них можно было срезаться. Я благополучно миновал первый этап. Следователь не спорил, загоняя меня в ловушку. Если Слава сказал, что они не поверили в геологическую легенду, да еще ляпнул о ГРУ, бесстрастность следака можно было объяснить лишь желанием поймать меня на противоречиях, запутать и расколоть.
– Ну, рассказывайте, – следователь смиренно поднял глазки и застыл, не меняя позы: согнувшись над столом, держа руку над протоколом. Посадка была прочной и удобной. Следователю было комфортно, он в ней жил. Он был законченной канцелярской крысой.
– Что рассказывать?
Я мог только прикинуться валенком и попытаться узнать как можно больше, а сказать как можно меньше. Все равно терять было нечего. Хотелось потянуть время. Чтобы сегодня от меня отстали, а завтра время покажет. Почему-то отсрочка казалась важной.
– Все рассказывайте.
– Я прибыл в поселок Усть-Марья в составе комплексной геолого-разведочной экспедиции. Целью экспедиции являлась повторная геологическая разведка района и отбор проб. От местного жителя, директора усть-марьского краеведческого музея Лепяго Андрея Николаевича я узнал о так называемой пещере шаманов. Мы посетили пещеру и нашли завал явно искусственного происхождения. Об этой находке мы доложили Проскурину Феликсу Романовичу, представителю местной власти. Проскурин предложил нам задержаться и принять участие в разборе завала, для чего выделил необходимую рабочую силу и технику.
– Продолжайте, – следователь перестал строчить в протоколе, заметив, что я остановился.
– Дальше… Даже не знаю, – я замялся, рассказывать об этом было непросто. – Там такое случилось…. Не знаю, как сказать.
Я запнулся.
Следователь ждал.
Спецназовец недвижно высился у двери.
– Это было похоже на массовую галлюцинацию, – наконец выдавил я. – Как будто мы разом обезумели и наблюдали одинаковые бредовые видения. В дальней точке пещеры мы обнаружили две большие золотые пластины под натечной корой. Когда мы сняли пластины, открылась глухая полость. В ней были странные существа.
О Кровавой реке я упомянул кратко, чтобы меня не сочли вконец сумасшедшим. Следователь внимательно слушал, занося мои показания в протокол лаконичными казенными фразами, которые повторял вслух. Факт захвата вертолета я скрыл, так же как и применение оружия против солдат внутренних войск. Следователь не перебивал уточняющими вопросами. Когда я закончил, он придвинул к краю стола лист и ручку.
– Подойдите, прочтите и распишитесь.
Странно, подлавливать меня и колоть он, наверное, решил завтра.
Покосившись на спецназовца, переминавшегося с ноги на ногу, я несмело подошел к столу, взял протокол, вернулся на табуретку. Прочел. На двух страницах уместились все наши злоключения.
– Что писать? – Я решил играть простака и дальше.
– «С моих слов записано верно, дополнений и замечаний не имею».
Сколько раз я писал эти слова!
– Простите, как? Можно еще раз?
Следователь терпеливо повторил.
Я записал, неловко примостив протокол на колене.
– Число, подпись, – напомнил следак.
Он мельком глянул на мои каракули и кинул протокол в папку.
– Уводите, – сказал он собровцу. – И постарайтесь без эксцессов там.
Спецназовец открыл дверь.
– Руки за спину, – буркнул он.
В коридоре барака и снаружи царило оживление.
«Что-то произошло, – понял я. – Приехал кто-нибудь важный? Или поймали кого?»
Бойцы красноярского СОБРа скучились у барачной стены вокруг человека в парке с вышитой бисером красной каймой, подозрительно напоминающей об экспозиции усть-марьского краеведческого музея. Возле парки синел прокурорский китель, над которым в свете заходящего солнца поблескивала лысина. Пороившись, делегация двинулась к входу в барак.
– Шагай, – пробормотал спецназовец, к которому никто не спешил присоединиться для конвоирования особо опасного преступника. Более того, из всех собровцев в маске остался он один. Что-то изменилось. Мы с ним еще не поняли, что.
Когда ватага проходила мимо нас, я кинул взгляд на странную согбенную фигуру в парке с наброшенным капюшоном и инстинктивно шарахнулся прочь. Рука непроизвольно дернулась сотворить крестное знамение.
– Куда щемишься? – Локоть сжали железные пальцы и надавили на нерв. Я дернулся как от удара током.
Спецназовец толкнул в спину, и видение исчезло. Как завороженный, я снова и снова оборачивался, чтобы увидеть демонический оскал под капюшоном, но фигура уже скрылась в бараке. Я не мог поверить своим глазам. Андрей Николаевич Лепяго пришел в стан врага, и по лицу его гуляла блудливая усмешечка.

5

Жуткая встреча с Лепяго завершила мытарства вчерашнего дня.
Как только я оказался в импровизированной камере, так сразу лег на пол и прижал губы к переговорной щели.
– Слава! – позвал я. – Слава, ты меня слышишь?
За стеной завозились.
– Слышу тебя. Говори.
– Я Лепяго видел.
– Кого?! Кого видел?
– Лепяго. Директора музея.
– Чего? Труп сюда привезли?
– Нет! Он живой. Только странный какой-то. Улыбается очень жутко.
– Ты не перепутал?
– Нет!
– Не может быть, Ильюха, – после небольшой паузы заявил Слава. – Мы же сами видели, как его застрелили.
– Знаешь, Слава…
Я прикусил язык, собираясь с мыслями.
– Ну, чего?
– Помнишь, как Проскурина расчленили в пещере?
– Ну да. Такое не сразу забудешь.
– …А потом опять собрали, и он ходил живой, хотя мы считали его погибшим…
– Было такое, – нехотя признал Слава.
– Может быть, и Лепяго оживили? Эти харги, которых заперли в пещере… откуда мы знаем, на что они способны?
Слава так тяжело вздохнул, что из щели полетела труха.
– Да уж, кто знает…
– Как там Вадик? – спросил я после долгого молчания.
– Нормально. Слабый только. Перевязали его, антибиотиков дали, – сообщил афганец.
– Бежать сможет? – спросил я.
– Погоди ты бежать. Чую, какая-то поганка затевается. Посмотрим, что завтра будет.
По моим соображениям, бежать надо было сегодня, но без корефана с ножом одолеть часового я бы не взялся. А Слава что-то задумал. Приходилось его слушаться, тем паче что опыта выживания у него было больше.
Стемнело. Мы заснули, не поев. К счастью, мне от пережитых волнений ни есть, ни пить не хотелось. Слава за стеной ворочался, Вадик иногда стонал. Я подумал, что фамильное древо Гольдбергов разрастается исключительно в направлении спекулятивной торговли золотом и антиквариатом. Любое отклонение от родового бизнеса порождает чахлые ветви, которые спешит отрезать заботливый садовник. Смерть Вадика здесь или в тайге, неподалеку от места гибели беспутного отца, будет вполне закономерной. Нельзя отрываться от исконного дела! Небеса за это карают.
С такими мыслями я не заметил, как задремал.
Пробудился на рассвете, под скрип досок в тамбуре. Часовой расхаживал бодрой походкой, недавно заступил на пост, наверное. Я дрожал от холода. В прогнившей щелястой комнате было сыро и промозгло. Впрочем, никто не спал. За стеной ворочался Слава, снаружи тоже шла какая-то движуха. Я прислушался. Шумов было много. На бирже бряцали, топали, перекликались. Заработал двигатель «Урала», потом еще один.
Осторожно приподнявшись на руках, я встал и посмотрел в окошко. Бойцы рассаживались по машинам. Даже отсюда было видно, как топорщатся плотно набитые разгрузки.
Слава не ошибся, СОБР и в самом деле затевал с утра операцию. Не обладая боевым опытом корефана-афганца, я не мог замечать признаков подготовки к специальным мероприятиям и делать соответствующие наблюдениям выводы. В таких условиях оставалось лишь полностью полагаться на Славу и беспрекословно подчиняться ему.
Тем более что терять нам было нечего. Многолетние мучения в тюрьме на острове Огненном жизнью назвать было нельзя.
Пока я загорал в мрачном оцепенении возле своей амбразуры, собровцы расселись по машинам и колонна из трех грузовиков покинула биржу. Их рев быстро затих в густолиственном березняке. За стеной завозился Слава. «Ложится на пол», – определил я.
– Ильюха!
Я тоже лег, приблизил рот к переговорной щели.
– Слышу тебя, Слава! Говори.
– Уехали, – шепнул афганец. – Будем выбираться.
– Слава, – выдохнул я еле слышно, чтобы не запалил часовой. – Я. Тебя. Не понял.
– Ильюха, – корефан старался говорить разборчиво. – Я сейчас сниму часового. Ты будь готов. Понял?
– Понял, – не раздумывая ответил я.
По едва уловимому шороху стало ясно, что Слава отвалил.
Резко открылась дверь, в щель аж дунуло. Будка содрогнулась от удара о стенку. Я выскочил из своей клетушки и чуть не упал, налетев на сцепившиеся тела. Слава боролся с часовым, левой рукой прижав у спусковой скобы автомат, а правой как-то странно придерживая спецназовца возле шеи, словно за ручку. Я оттолкнулся от притолоки, чтобы не упасть, и резко попятился. В тесном тамбуре совершенно не осталось места. Часовой обмяк, и Слава задавил его по стене вниз. Выдернул нож, на стену брызнуло. Спецназовец захрипел, судорожно извиваясь. Слава ударил еще, повалил на пол и сел на грудь. Часовой сучил ногами все слабее. По полу растекалась блестящая, вишневого цвета лужа. Наконец он затих.
– Удачно попал! – афганец выдернул из горла собровца здоровенный «Скримиш», закрыл и убрал в карман. – Хорошо, что подбородок не прижал.
«Все, – подумал я, – конец. Теперь остров Огненный нам не грозит. Нас убьют здесь же, если поймают. Других вариантов нет».
Слава ловко приподнял труп, снял с него ремень автомата.
– Держи, – сунул мне оружие и расстегнул залитую кровью разгрузку.
Афганец освободил тело от разгрузочного жилета и надел его на себя. Застегнул. Проверил боекомплект.
– Держи, – подал мне ПМ и запасную обойму, забрал «Калашников», снял с предохранителя, слегка отвел затвор, проверил наличие патрона в казеннике. Патрон был. Слава дослал затворную раму вперед и прислушался. – Вроде никто не идет.
– На улице нет никого, – сообразил я. – Те, кто остался, сидят в бараке.
– Верно. – У Славы мелькнул оскал, и лицо сделалось на мгновение волчьим, раньше я такого не видел. – Почти все уехали, я считал. Остались какие-нибудь дневальные с дежурным и прокурорские… пидарасы.
Участь следователей стала ясна.
Слава сноровисто обшарил окровавленный камуфляж. Добыл зажигалку, пачку сигарет и немного денег.
– Давай раненого проведаем, – предложил корефан, рассовав добычу по карманам.
Я спрятал запасную обойму, проверил «Макаров». Указатель патрона в патроннике выступал, значит, пистолет был заряжен. Заступая на пост, часовой готовился стрелять с самовзвода из оружия «последнего шанса», но воспользоваться им Слава не дал.
– Ты живой там? – корефан заглянул в камеру Вадика.
Оттуда послышался слабый стон.
– Хреново, – скорчил сочувственную гримасу афгагнец. – Придется на себе тащить.
Мы зашли в клетушку, склонились над Вадиком.
– Как чувствуешь себя?
Гольдберг смотрел на нас тусклыми глазами. Лицо у него было совсем бледное.
– Поднимайся, Вадик, – сказал я.
Гольдберг пошевелился, но встать не сумел.
– За ночь задубел, – предположил Слава. – Сейчас ему много не надо.
Стискивая «Макаров», я прислушался, но никаких опасных шумов снаружи не наблюдалось. Убийства часового никто не заметил.
– Ты давай, эй, слышишь меня? Вставай! Нам побегать придется.
Вадик с видимым усилием заворочался и сел.
– Уже лучше, – одобрил Слава, подхватывая его под здоровую руку. – Давай, подъем!
Сделав с его помощью несколько шагов, Вадик слегка ожил. Во всяком случае, смог идти без посторонней помощи, когда Слава его отпустил. Разумеется, это не сильно повысило наши шансы выжить, но все-таки было лучше, чем таскать на себе раненого товарища.
– Ну-ка, стой, Ильюха, – придержал меня за плечо Слава, когда я собрался выглянуть в дверной проем. – Я сам.
Корефан внимательно изучил обстановку. Мы с Вадиком жались в пропахшем сыростью и древесной гнилью тамбуре. Вадик был взъерошен и тощ. Скулы выпирали, кадык нервно бегал по горлу. «Пить, наверное, хочет. Надолго его не хватит», – отметил я, и тут афганец скомандовал:
– Пошли!
Острое чувство, что все мосты сожжены и отступать некуда, накрыло меня, едва мы вышли из будки. После убийства часового нас не будут брать в плен. Разве что для быстрой и мучительной казни за погибшего товарища.
Отчаянно хотелось жить. А именно эту возможность мы только что свели к минимуму.
Биржа была пустынной. Прокурорские с охраной добирали сна по баракам, кроме дежурного, который сидел в будке возле ворот. Во времена ГУЛАГа там помещалась вахта. Однако, пока мы находились под прикрытием барака, спецназовец нас видеть не мог. Готовые выстрелить в первого встречного, мы двинулись к запретке. План был прост: скрыться в тайге и пешком дойти до трассы на Красноярск. В городе Вадик свяжется с Гольдбергом-старшим, который обеспечит нам стол и дом, там у Давида Яковлевича были какие-то влиятельные знакомые.
Мы были на полпути к ограждению, когда я увидел грузовик. «Урал» одиноко стоял возле следовательского барака. Золото было в кузове! Я очень четко ощутил его присутствие и остановился как вкопанный.
– Стойте! – шепнул я.
– Че?
– Золото, – я указал пальцем на машину.
– Хрен с ним! – отрезал Слава. – Уходим.
– Нет, – я не мог бросить Золотые Врата. – Надо проверить.
– Че, крыша поехала? Щас засекут. Валим!
– Уйдем на машине! – осенило меня. – Пробьемся сквозь ворота и помчим.
– На рывок хочешь? – засомневался было корефан, но затем посеянные мной рациональные зерна дали всходы. – А че, давай попробуем.
– Как вы ее без ключа заведете? – подал голос Вадик.
– Не ссы, – хмыкнул афганец, – это же армейская машина. Там кнопка вместо ключа.
– Это хорошо, – с неожиданным пониманием одобрил Вадик и сообщил: – У меня ноги подкашиваются.
Мы со Славой переглянулись. Путь с биржи был один – на колесах.
Поминутно оглядываясь на барак, из дверей которого мог появиться вооруженный автоматом боец, мы подкрались к грузовику.
– Что это? – спросил вдруг Вадик.
– Где?
– Слышите?
Я навострил уши и уловил знакомый гул винта:
– Вертолет!
Звук нарастал. На биржу кто-то летел. Сейчас шум услышат спецназовцы и выйдут встречать.
– В кузов! – скомандовал Слава.
Стараясь не греметь по железу, я схватился на задний борт, подтянулся и закинул ногу в кузов. Нырнув под тент, первым делом отыскал золотые пластины. Чутье не обмануло, Врата были на месте, и это меня сразу успокоило.
– Ильюха, принимай, – Слава подсадил Вадика, я схватил Гольдберга за здоровую руку, и мы совместными усилиями затащили товарища в машину.
В следующее мгновение афганец сноровисто взлетел под тент. Вадик сразу лег, экономя силы, а мы с корефаном прокрались к вентиляционным окошкам возле кабины. Отогнули плотную ткань, заглянули в щелочки.
Из-за деревьев появился вертолет. Небольшой пузатый Ми-2 с красным крестом на боку.
«Все, – подумал я. – Крандец!» Мы оказались в ловушке. Надо было сразу садиться в кабину и таранить ворота, тогда остались бы шансы уйти. А сейчас собровцы обнаружат нас и расстреляют в этой мышеловке, куда мы сами сдуру забились.
Из будки КПП выскочил боец и уставился в небо. Сзади послышались голоса – это высыпали из барака прокурорские, а потом их заглушил грохот движка. Ми-2 завис над биржей и опустился рядом с нашим Ми-8. Мы со Славой отпрянули от окошек и пригнулись. Брезентовые клапана било тугим ветром, затем пилот сбросил обороты, винт остановился, и мы снова приникли к смотровым щелям, не опасаясь быть замеченными.
К вертолету подтянулся оставшийся на бирже резерв – пятеро собровцев. Значит, гостей не ждали и были они непрошеными. Дверца Ми-2 открылась. Кряжистая, словно налитая свинцом фигура в зеленом кителе тяжело спрыгнула на траву.
Проскурин!
Следом вылезло нелепое существо в парке с накинутым капюшоном. Я узнал Лепяго. Покойный директор краеведческого музея злой волей сибирских богов превращался во что-то загадочное.
На санитарном вертолете к нам прилетели мертвецы. В кабине недвижно сидел пилот, и я бы не удивился, окажись он мертвым.
Собровцы и трое в синих прокурорских кителях приблизились к Проскурину. Тот заговорил, слов отсюда не было слышно, но люди подались вперед и стали выстраиваться в шеренгу. Что с ними делал проклятый шаман, забалтывал? Или…
Мы пропустили появление харги. Медведь вышел из «слепой зоны», от нас его скрывал тент, но не могли же его не видеть бойцы! А они, похоже, не видели, стояли, зачарованные словами злокозненного колдуна. Только сейчас я разглядел, какой медведь здоровый. Не с дом размером, конечно, однако в холке он достигал плеча самого рослого собровца и был черный, словно сгущенный из тьмы.
Адская клыкастая кабарга зашла с другой стороны строя. Древние демоны собирались на поживу.
В руке Проскурина блеснул клинок Сучьего ножа. Люди в шеренге не шевелились. То ли харги обездвижили их, то ли им уже неведом был страх смерти.
Проскурин приблизился к правофланговому – рослому бойцу с безвольно поникшими плечами и о чем-то его спросил. Боец отрицательно покачал головой. Из-за его спины ножа не было видно, но плечи Проскурина быстро двинулись, и спецназовец упал. Хозяин был строг и деловит. Шагнув вдоль застывшего строя, полковник обратился к следующему бойцу. Снова отрицательное движение, на землю валится еще одно тело. Третий собровец оказался покорнее. Кивок. Проскурин что-то говорит, боец опускается на колени и целует клинок Сучьего ножа в руке шамана.
– Он обращает их в свою веру! – шепотом вырвалось у меня.
Слава зыркнул в мою сторону и снова прилип к окошку. Вадик вяло заворочался на плитах, мягко, негромко лязгая золотом.
Проскурин меж тем продвинулся до конца строя, и еще трое легли, а остальные приняли позу покорности. Наблюдать за этим было невыносимо. Харги караулили пленных, своими демоническими чарами вводя в оцепенение. Пару раз испытав его, в пещере и в скиту, я догадывался, насколько сейчас тошно красноярцам. Мне стало их жалко. И еще – страшно: что примутся творить харги, покончив с ними? Разыскивать остальных, уцелевших и спрятавшихся, чтобы перекрестить Сучьим ножом?
Зэковский артефакт, обильно политый кровью сотен несчастных и впитавший их силу, снова был использован на злое дело.
Шаманский гипноз Проскурина дотянулся не до всех собровцев. Возле ворот бухнуло, и вертолет, возле которого казнили бойцов, исчез в ярко-оранжевой вспышке. Тент, словно поддутый ветром парус, хлопнул меня по морде. На секунду в глазах потемнело. Я очухался на полу. Пистолет был зажат в руке. В спину упиралось Вадиково колено и давило так, что я испугался за позвоночник. Сломан?! Это было первое сильное ощущение. Пошевелившись, я отметил, что могу двигаться, значит, с хребтом все в порядке. Источником второго сильного ощущения стал нормальный дневной свет и небо над головой. Тент исчез. Его сорвало и унесло что-то массивное, пролетевшее над кузовом. Стойки были погнуты. Не одной ли из них меня дополнительно приложило?
– Все живы? – командный голос Славы вывел нас из ступора.
– Живой! – откликнулся я.
– Жив, – простонал Вадик и выдернул из-под меня ногу.
– Целы?
– Вроде да.
– Осмотреться.
– Вроде нормально. – Ничего не болело, и кровь не текла. – Что это было, Слава?
– С КПП из «Мухи» саданули. Молодцы, обустроились, – спокойно и рассудительно произнес афганец.
Я приподнялся и сел. Посмотрел на вертолет. Вертолеты кончились. Санитарный Ми-2 развалился, а Ми-8 опрокинулся на бок и горел. Горели раскиданные дюралевые обломки, горели пятна керосина, горели тела. Ни одно из них не двигалось.
– Сейчас баки взорвутся, наш Ми-8 совсем пустой! – сообразил я. – Слава, заводи машину!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25
загрузка...


А-П

П-Я