https://wodolei.ru/catalog/stalnye_vanny/140na70/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Взял рюмку, поднялся.
– Известный гурман Филоксен Сиракузский устроил по случаю празднество, на котором подали осьминога длиной три локтя. Филоксен съел одно щупальце, другое, и так все восемь, и от излишества крепко занедужил к ночи. Когда врач сказал, что жить обжоре осталось несколько часов, Филоксен потребовал голову спрута, оставшуюся от обеда. Он съел ее целиком и почил со словами, что не оставил на земле ничего, о чем стоило бы сожалеть. Ну, за то, чтобы не останавливаться на достигнутом!
На зависть несильно захмелевший Слава подбросил меня до дома.
– Не пропадай, – хмыкнул он, останавливая «Волгу» возле парадного. – Если фашисты наедут, звони.
– Не пропаду, – заверил я, осматривая детскую площадку. Ирки с дитем не обнаружил, можно было вылезать без опаски. – Пока, Слава, обязательно позвоню.
– Удачи!
«Волга» мягко тронулась с места, плавно перекатилась через колдобину и вывернула со двора.
Приободренный отсутствием Ирки, я взлетел по лестнице на свой этаж и неладное почувствовал, лишь закрыв за собой дверь.
– Здравствуй, дорогая! – громко позвал я.
В квартире царила настороженная тишина. Как будто несколько человек одновременно задержали дыхание и затаились по команде.
Вместо Маринки из комнаты вышел Ласточкин, держа руки в карманах плаща.
– Здравствуй, дорогой, – с издевкой приветствовал он.
Из коридорчика, ведущего на кухню, появился долговязый бледный патриот.
Я стремительно протрезвел.
– Где моя жена? – Криминальное прошлое запускало когти все глубже в мою жизнь, и вот, дотянулось до близких.
– С нами, не волнуйся, – мотнул головой следак, и тут же за его спиной возник веснушчатый боксер, придерживая под локоть Маринку. – Ничего мы ей не сделали.
– Это захват заложника, – отчеканил я. – По предварительному сговору, группой лиц. Вы в курсе, что подняли тяжелую статью, Кирилл Владимирович?
– Отпусти, – не оборачиваясь, бросил Ласточкин.
Боксер тут же убрал руки. Впрочем, Маринка оставалась на месте, догадываясь, что так просто ее не освободят, и не провоцировала боксера на повторное пленение.
– Каким ветром вас сюда занесло? – холодно спросил я.
– Попутным. – Ласточкин отступил с дороги и махнул рукой в комнату. – Проходи, Илья. В ногах правды нет.
– Ее и в словах нет.
Долговязый нацик двинулся на меня, загоняя в комнату. Ничего не оставалось, кроме как подчиниться радушному жесту следователя и устроиться в кресле. Боксер с Ласточкиным сели на диван, зажав плечами Маринку, а высокий остался стоять в дверях, перекрыв пути к бегству.
– Точно подмечено, в словах правды нет, – зацепился Ласточкин. – Об этом сейчас и перетрем. Что ты давеча нагородил про мою маму?
– Нагородил? Нельзя ли поконкретнее?
– Про ее национальность. – Ласточкин закурил, стряхивая пепел в пустую спичечную коробку. – Уже не помнишь? Ты сказал, что она еврейка.
– Разве нет? – нервно изумился я и с удовольствием подметил, как переглянулись нацики, длинный и веснушчатый.
– Она хоть и покойница, но этого не заслужила, – сдержанно ответил мусор.
– Зачем правды стесняться, Кирилл Владимирович? – Я достал носовой платок, вытер предательски выступивший пот.
– Ну, ебла-ан… – Ласточкин выдохнул толстую струю дыма. – Какой же ты еблан, любезный!
Я ступил на тонкий, как лезвие сабли, мост разумного риска, простирающийся над бездной увечий к берегу спасения.
– Кирилл Владимирович, – мне удалось выдержать убедительный, проникновенный тон, – ваше семитское происхождение и давняя поддержка криминальных космополитов еврейской национальности, включая педофилов из числа курируемых вами антикварных барыг с двойным российско-израильским гражданством, вовсе не отменяет вашего же активного и добровольного участия в русской патриотической организации…
Ласточкин покраснел и встал, чтобы дать мне в морду. Сказывалось общение с юнцами. Поступить иначе без урона для авторитета старший следователь не мог.
Патриоты замерли. Я убрал платок в боковой карман куртки, выдернул оттуда светошоковый фонарь, зажмурился и полыхнул им в глаза ослепительной вспышкой.


* * *

Ласточкина я бить не стал, все же мент, а вот нацистам досталось. Особенно не повезло боксеру. Ему я вломил с особым рвением, по старой памяти. К тому же он пытался на ощупь сопротивляться, единственный из всех контуженных. Долговязого я тоже не пощадил. Я вынес их на пинках из квартиры и сбросил по ступенькам. Ласточкина усадил на лестничной клетке. Запер дверь. Поменял одноразовую лампочку в фонаре. Позвонил Славе и попросил срочно приехать. Почему-то казалось, что потерпевшие рванутся в свой «Трискелион» за подмогой. Слава, чтобы не пугать нас, предупредил о своем появлении по мобилке:
– Открывай, я у дверей.
– Никого на лестнице не видел? – опасливо спросил я.
– Вообще никого нет. А че, должны лежать?
Сожалея, что не удосужился врезать глазок, я отворил. Слава вошел и хмыкнул:
– Ну, у тебя, Ильюха, и видок нашороханный!
– Как живу, так и выгляжу.
Пока Маринка собирала вещи и приводила себя в порядок, я в красках описал корефану визит патриотов.
– Нормально развлекся, – заключил Слава.
– Ласточкин, падла, всю кровь выпил, сука! Мент поганый! Это вообще характерно для нашей власти: люди хотят хорошей жизни, а им все время устраивают веселую.
– Да ладно, затихарись на пару недель. Потом нацисты отгниют со своими понтами и снова будешь жить спокойно.
– Отгниют они, как же! На меня долгов навесили за лечение увечных пацанов, через три дня отдавать.
– Ты всерьез, что ли, заморочился с деньгами? – удивился Слава.
– Да плевать на них, теперь-то что об этом думать… Плохо, что Ласточкин после такого позора в залупу полезет. Зачем он разборку устроил? Знал ведь, что гестаповские методы со мной не прокатят, так на фига такой казачий стос?!
– Зря ты про его еврейскую маму фашистам наговорил. Представляешь, как он разозлился, когда пацаны ему рассказали? Ильюха, ты не ссы против ветра, лица потом от соли не оближешь.
– А что мне еще в той ситуации было говорить, чтобы патриотов вштырило? Их же трое было против меня одного. Вот и пришлось мести метлой, не думая о будущем.
– В другой раз все же думай. – Из комнаты появилась Маринка с сумкой в руках. – Обо мне подумай.
– Обещаю, – сказал я. – Голова сильно болит?
– Болит.
Адский чудо-фонарь своей вспышкой превратил Маринку из яркой жизнерадостной женщины в тихое существо с красными слезящимися глазами.
– Представляешь, каково сейчас этим уродам? – утешил я ее как сумел. – Им побольше твоего досталось, Ласточкин вообще почти вплотную стоял и тебя частично загораживал, а бойцам я вдобавок навалял.
– Ты просто Бэтмэн! – хмыкнул Слава.
– Vivere militare est, – провозгласил я, забирая сумку и подхватывая под локоток все еще неважнецки видящую Маринку. – Жить – значит бороться!
– А еще говоришь про то, чтобы жизнь была хорошая, а не веселая, – вздохнула супруга.
– Без приключений мы не можем, – признал я и добавил по возможности энергичнее, чтобы приободрить жену: – Но тот, кто с риском по жизни шагает, тот никогда и нигде не пропадет!
– Ой ли, – снова вздохнула она.
Мы отвезли Маринку отдыхать от приключений к родителям, а сами поехали к метро.
– Хочешь, у меня перекантуйся, – предложил друган. – Ксения не будет против.
– Благодарю, но это на крайний случай. Без необходимости не хочу твою хату попалить. Высади меня сейчас у метро.
– Давай я тебя до дома подброшу?
– Не надо. – Мне категорически не хотелось вылезать при свете фар у самого подъезда, наоборот, тянуло прогуляться по дворам, осмотреться возле дома на предмет засады, просто подумать в тишине и одиночестве. Объяснить всего этого Славе я не мог. – Просто тормозни сейчас, дальше я сам.
В припозднившемся павильоне со всякой всячиной я купил свежие батарейки и перезарядил светошоковый фонарь. Кроме проверенного средства самообороны, я прихватил на случай встречи с патриотами ТТ и, после некоторого колебания, Сучий нож. Поначалу я хотел оставить его дома. У него была одна пренеприятная особенность: доставая, я всякий раз резался о его злое лезвие. Нож был с характером и не упускал возможности проявить свою сучью натуру. Давно пора было сшить ему ножны или хотя бы обмотать клинок бумагой и поверх скотчем, чтобы носить в кармане, но руки никак не доходили и я продолжал таскать финку по-жиганячьи – за ремнем. Если бы меня решили обыскать менты, я не задумываясь пустил бы в ход оружие. После всего содеянного в Усть-Марье препоны в виде морали и сострадания исчезли окончательно, зато появилась ненависть к мусорам. К этому также приложил руку Кирилл Владимирович Ласточкин.
Провонявший смрадом бедноты метрополитен с отвычки не радовал. Как я раньше в нем каждый день ездил? По факту позднего часа пассажиров было немного, но и те напоминали «Едоков картофеля» Винсента Ван Гога: морды у них были совершенно собачьи. Единственным светлым лучом в царстве деградантов была двадцатилетняя куколка, сидевшая напротив меня. Всю дорогу она читала глянцевый журнал, шевеля губами. Не в силах вынести это зрелище, я вышел на остановку раньше.
Не знаю, в чем была моя ошибка: то ли выскочил пригнувшись, то ли чересчур суетливо, однако едоки картофеля, пресытившиеся своей пресной диетой, решили подзакусить моим мозгом. По рассеянности я оказался на одной ступеньке эскалатора с пьяной женщиной, чья красота была сравнима лишь с красотой ее наряда.
– Вы коренной петербуржец?
Она была одета в заношенный джинсовый костюм и лицо имела тоже изрядно потасканное, нуждающееся как минимум в стирке.
– Хули надо? – максимально вежливо, насколько было возможно в данной ситуации, осведомился я.
– Вы коренной петербуржец?
– Почти год уже.
– Так коренной?
– Пристяжной, – вздохнул я.
– Чем занимаетесь? – проигнорировав несущественный для затравки разговора ответ, продолжила беседу несвежая мадам.
– Груши околачиваю.
– Получается?
– Более или менее.
– Вы не хотите со мной говорить?
– Даже не знаю, что сказать тебе по этому поводу. – Я начал терять терпение.
– Я знаю, ничего не говори! – озлилась синяя дама и тут же перешла к делу: – У тебя есть деньги на массаж?
– Мне твой массаж, в общем-то, сегодня не нужен и завтра не понадобится, – брезгливо ответил я.
– Так мы гуляем?
– Только сами по себе.
– Че, денег нет совсем?
– Я не настолько скучно живу, чтобы заниматься благотворительностью, – ответил я.
– Ты гад, ты пидарас! Ты ненавидишь! Ненавидишь меня! Ненавидишь! – Очевидно, между задницей, где у синьоры находился мозг, и ртом, в котором находился язык, произошло короткое замыкание.
На нас косились другие пассажиры.
– Вот манда…тная комиссия, – пробормотал я.
Мы синхронно сошли с эскалатора и покинули станцию.
– Ты че, мужчина, слышь, ты ебанись! – продолжала без умолку отравлять воздух помятая сука, поскольку я оказался одним из немногих доступных для нее развлечений.
Я резко остановился, алкашка по инерции сделала шаг и развернулась в мою сторону.
– Ты вот что, держи язык за зубами, – сказал я. И, подумав, добавил: – Пока у тебя есть зубы… и язык.
– Ты теперь с говном не смешаешь меня! – скороговоркой заявила мадам. – Нечего меня с говном смешивать! – и громко заругалась самыми паскудными словами.
С чужой глупостью гуманными методами бороться было невозможно.
Я повернул голову вправо, влево. Пассажиры, с которыми мы ехали, прошли, и на нас никто не смотрел. Разве что продавщица в пивном киоске, но ей еще работать. Убедившись в отсутствии наблюдателей и ментов, я резко хлопнул ладонями по ушам пьяной дуры.
От пронзительной боли женщина взвизгнула. Скрючилась, держась за голову, и с мощной вонью обоссалась. Я стремительно сквозанул к светофору, радуясь, как технично все у меня получилось. Если бы стали опрашивать свидетелей, никто не смог бы рассказать, что произошло.
По ту сторону Политехнической улицы простирались неосвещенные дворы, и я нырнул в спасительную тьму.
«Неужели я так беззащитно выгляжу, что любая ханыжка отваживается на меня напасть?» – всплыла запоздалая догадка.
Сзади послышался стук дешевых копыт.
Меня не пугали спившиеся люди в возрасте от восемнадцати до сорока лет с повадками подростков, нашедшие свое место в жизни на самом дне. Для встречи с ними у меня было все, что только может потребоваться в темном переулке: зажигалка, часы, деньги, нож, пистолет и чудо-фонарь.
Возможно, это были просто бегуны. Мало ли куда они торопятся? Например, в гости опаздывают.
– Стоять!
Бегуны были все же по мою душу.
– Стоять, я сказал!
Их было двое. Я развернулся, и они с разбегу налетели на меня, рванули за плечо.
– Ты че женщину бьешь?! – Кричавший не почувствовал, как заточенный острее бритвы Сучий нож влетел в его тело по самую рукоятку.
Когда я выдернул клинок и воздух вошел в рану, синий рыцарь резко смолк, разжал пальцы. Я рывком освободился и пырнул второго защитника женской чести. В темноте ножа совершенно не было видно. Клинок на удивление мягко утонул в груди, наверное, попал между ребер.
Я вырвал нож и отпрыгнул. Гопник схватился за грудь, его приятель согнулся и застыл, покачиваясь.
– Что, понтанулись, полудурки?
– «Скорую»… вызывай, – прохрипел хулиган, судя по его сообразительности, он имел опыт уличных битв. Судя по голосу, ему было примерно лет тридцать.
– Сам вызывай, – я был занят тем, что протирал клинок носовым платком. Скомкал и убрал грязный платок в карман, а Сучий нож пристроил за ремнем.
– Бля… – выдохнул гопник и без сил повалился на асфальт.
Раненный в живот налетчик покачивался рядом, затаив дыхание от боли.
– Вот же, два долбоеба, – прокомментировал я и спросил: – Мобильник есть?
– Ессь, – прошипел согнутый.
Шпана обычно таскает сотовые телефоны на поясе. Чехол я нашел сразу. Достал и раскрыл засаленную раскладушку. Звонить по 03 со своего было крайне неразумно.
– На улице Шателена двое раненых с проникающими полостными ранениями, – проинформировал я диспетчершу. – Одно колотое в грудь, одно в брюшную полость. Приезжайте скорее, пожалуйста, пока они не издохли, если вам не трудно, конечно. Оба за универмагом в темноте лежат.
– Вызов принят, – ответил прокуренный женский голос и глупых вопросов не задал.
– Спасибо, – вежливо сказал я, сложил трубку и сунул за пазуху. Мои пальцы числились в дактилоскопической базе данных ГУВД, и не имело смысла упрощать работу органам следствия.
Я поторопился смыться с Шателена. Перебежал улицу Курчатова и укрылся в темноте помоечных дворов родного квартала. Я нырнул в ночь, как в теплую реку. На своей земле было покойно и безопасно. Фонари почему-то не горели, однако борьба за экономию электроэнергии меня вполне устраивала. Лучше остаться невидимым для милицейского экипажа, а фары патрульной машины я замечу издалека и успею скрыться. Больше всего мне сейчас хотелось забиться домой, под крышу, не зажигая свет, залезть в постель и уснуть, оставив в прошлом сегодняшние кошмары. А завтра будет новый день!
Я скользил по неосвещенным тропинкам, как призрак. Возле маминого дома появилась мысль не испытывать судьбу, но так не хотелось врать, где Маринка и почему заявился один, что я пошел к себе. Кроме того, было интересно, караулят меня патриоты или оставили в покое. Я обогнул дом с тыльной стороны, куда выходили окна моей квартиры, рассмотрел их на предмет отблесков свечи, фонарика или телевизора, не найдя, осторожно прокрался вдоль стены и завернул под арку. Сбавил ход и принялся вдумчиво изучать припаркованные автомобили. Во тьме было решительно невозможно различить сидящих внутри наблюдателей, даже если б они там были. Никто не закуривал, не затягивался сигаретой, не болтал по сверкающему, как новогодняя елка, мобильнику и не включал подсветку часов. Машины оставались темны. В каждой из них могло скрываться по пять головорезов, а могло вообще никого не быть. Проверить это можно было только на практике. Практика – критерий истины, как учили нас в Университете. Лечь в теплую постельку хотелось так сильно, что я признал справедливость марксистско-ленинской теории, переложил ТТ в левый карман куртки, в правом сжал светошоковыи фонарь и, не колеблясь более ни секунды, направился к стоявшим у парадной автомобилям. Если засада и была, то только там. Нападение – лучший способ защиты!
Веселая злоба быстро сменилась разочарованием. В машинах у подъезда никого не было. Я вглядывался в салон каждой, готовый к схватке с превосходящими силами противника, но сражаться оказалось не с кем. Боевой задор иссяк. Проклятый «Трискелион» не приехал.
Обескураженный и опустошенный, я побрел к крыльцу, когда навстречу от стены отделилась нелепая фигура в куртке с капюшоном. Пока она неподвижно стояла под темными окнами первого этажа, ее совершенно не было видно. Я даже испугался. Почудилась хитрая ловушка нацистов, затаившихся возле дома и готовых наброситься на меня со всех сторон. Однако фигура двигалась так неуклюже и выглядела столь жалко, что ни о какой принадлежности к спортивному клубу речи быть не могло.
«Наверное, бомж или алкаш, сейчас мелочь станет клянчить», – подумал я и нарочито грубо спросил:
– Чего тебе?
Бомж приблизился. Руки у него при ходьбе не двигались и были чуть расставлены, как крылья у пингвина. Вероятно, напялил под куртку сто одежек, невзирая на теплую погоду. Бездомные любят кутаться. Я не стал подпускать его вплотную и отступил чуть назад и влево, чтобы можно было садануть по затылку рукояткой пистолета, если бродяга окажется агрессивным, а потом сразу нырнуть в парадняк. Бомж по-прежнему молча повернулся ко мне и оказался совсем рядом. В нос шибанула тяжелая звериная вонь. Не амбре давно не мытого тела и сопревшей одежды, а что-то совсем запредельное. Нечеловеческое.
В комнате на первом этаже включили люстру, и я увидел лицо под капюшоном. Не целиком, но знакомые черты различил мгновенно. Ко мне шел Лепяго!
– Стой! – Я отскочил, наставив на него пистолет.
Лепяго прыгнул, вытянув руки. Я трижды нажал на спусковой крючок. Чехословацкие патроны с усиленной пороховой навеской для ППШ били громко и сильно. Лепяго замер, навылет прошитый пулями. Я считал, что он должен упасть, но злокозненный директор краеведческого музея кинулся на меня. Я увернулся, проскочил мимо двери, упустив шанс спрятаться в парадном. Может быть, оно и к лучшему. В подъезде я оказался бы в ловушке: времени ждать лифт или возиться с квартирным замком преследователь мне не даст, догонит и схватит. О том, что он сделает дальше: загрызет, задушит или разорвет голыми руками, даже думать не хотелось. Уклонившись очередной раз от лап Лепяго, я сорвался что есть мочи, слыша позади тяжелый топот. Выстрелил, не оборачиваясь, и, кажется, промахнулся. Стук каблуков был совсем близко, уже различалось громкое дыхание, хриплое, нутряное, словно у загнанного коня. Пальцы лапнули за плечо, но соскользнули с куртки. Я пригнулся. Шмальнул из-под локтя. Попал! Преследователь споткнулся, но тут же восстановил темп. Пули его не брали!
Пальцы снова сцапали за куртку, но я рванулся и высвободился. В отчаянии я отмахнулся светошоковым фонарем, крепко зажатым в правой руке. Не задел. Лепяго совсем по-лошадиному всхрапнул, то ли так запаленно рыкнул, – над самым ухом! Я выстрелил еще раз и машинально полыхнул фонарем за спину. Отблеск ослепил меня самого, правый глаз перестал видеть, а левый только различал неясные силуэты, но преследователь остановился, и на весь двор раздался тоскливый и утробный вой упустившего добычу голодного упыря.


* * *

Сквозняк, ублюдочный потомок залетающего в форточку ветра, с хулиганской настырностью терзал босые ноги, а я стоял у окна и слушал, как визжат под дождем разбегающиеся дети.
Ливень налетел внезапно и почти сразу стих, превратившись в мелкий ситничек. Он даже не разогнал прохожих. Мокрые люди шли себе дальше по делам и не думали прятаться. Они заметно повеселели, приняв удар стихии. После ливня теплый дождик не казался досадной неприятностью.
Наконец прекратился и он. Выглянуло солнышко. Дети повалили во двор, играть в грязи и веселиться. Я вышел на захламленный балкон, облокотился на перила, вдохнул парную сырость, поднимавшуюся от влажной прогретой почвы и мокрой травы. На душе стало покойно и славно. Мимо головы беззвучно просквозил трехгранный напильник и воткнулся в землю. Я оторопело задрал башку, но никого не увидел. Значит, не обронили: если бы упустили, сейчас таращились бы вниз, силясь узреть пропажу, а тут спрятались. Значит, кто-то сверху специально в меня запустил. Прицелился и разжал пальцы, урод! Ребенок какой-нибудь дебильный, взрослому такая хрень в голову не придет. Что за сучий мир! Надо будет узнать, живет ли наверху молодой дегенерат. Если живет, поймать и искалечить.
Я вернулся в комнату злой. Расслабляться и вообще чересчур радоваться жизни было делом преждевременным. Только возрадовался, а тут тебе на! – напильником по башке. Вот же отморозь юная! Что из этих беспредельщиков вырастет? Next-generation Следующее поколение (англ.).

прогрессивных клерков, которые, напившись в пятничном баре, будут хвастать таким же неудачникам, как кидались напильниками в детстве? И ностальгически вздыхать в пивную кружку, стыдливо потупив глаза… Мутанты моральные!
– The mutant child of a twisted state! Уродливое дитя перекошенного мира (англ.).

– припомнил я Оззи Осборна, по которому, как все культурные молодые люди моего поколения, фанател в юности.
Мобильный телефон заиграл «Мы бывшие спортсмены, а ныне рэкетмены». Я поторопился к нему. Сейчас было самое лучшее настроение для разговора с Ласточкиным.
– Слушаю вас, Кирилл Владимирович, – устало сказал я.
– Что же ты творишь, чудило? – вместо приветствия наехал Ласточкин. – С тобой по-хорошему договориться хотели, а ты быкуешь.
– По-хорошему – это с захватом заложников?
– С каким захватом? Проснись, ты бредишь, любезный! Ты меня ни с кем из своих приятелей не попутал по телефону?
– Да что вы, Кирилл Владимирович, вас разве спутаешь. Такое бычье, как вы, еще надо поискать. Это у вас называется «по-хорошему»?
– Черт с тобой, пусть это называется по-плохому. Но ведь по-хорошему будет хуже, если я сам за тебя возьмусь.
– Что же вам мешает? Милости просим, копайте, заводите дело. Только у вас все равно ничего на меня нет.
– Есть выше крыши. Трудно, что ли, на тебя материала нарыть?
– Ну так кто же вам мешает проводить следственные мероприятия? Вперед, с песнями!
– Считай, ты себя неприятностями обеспечил на много лет вперед. Понимаешь, о чем я?
– Да мне вообще пофиг, что ты говоришь, – ответил я и нажал отбой.
Вот и поговорили. На душе стало кисло, словно выдавили туда лимон.
Угроза Ласточкина звучала недвусмысленно. Если с его сопливыми нациками я находил силы справиться и потому их всего лишь слегка опасался, то карательных органов я боялся всерьез. С государственной машиной бороться бесполезно. Раздавит в пыль и покатит безмятежно дальше. С другой стороны, осмелится ли старый прожженный следователь давать официальный ход делу после того, как самолично засветился в бычьих хулиганских наездах?
Я задумчиво повертел в руках мобильник и кинул на кровать.
Почему старый прожженный следователь засвечивается в компании бритоголовых радикально настроенных патриотов?
Я замер посреди комнаты в полушаге. Мысль, посетившая меня после первого визита Ласточкина, вернулась с невиданной ясностью. Кирилл Владимирович, человек пенсионного по милицейским меркам возраста, пусть даже не сделавший особой карьеры, но все равно изрядно проработавший при Советской власти, лезет в игру с нациками, которые еще не родились, когда он вовсю валютчиков сажал! Я раньше думал, что Ласточкин от бедности и разочарования в жизни ерундой занялся. Теперь эта версия осталась за бортом.
От «Трискелиона» не дождешься ни денег, ни авторитета. Реальной силы за патриотами нет.
Значит, у Ласточкина сильная личная заинтересованность.
Кровная.
Сын.
В «Трискелионе» состоит крепко повязанный с организацией отпрыск Ласточкина.
Догадка всплыла из подсознания, как всплывает на поверхность пруда отцепившийся от коряги вздутый труп. Р-раз! – и вот картина во всей красе, блестит и дурно пахнет.
Ласточкин влип и потому таскается повсюду с бойцами, даже на самые мутные разборки. Деваться ему некуда. Сынуля что-то начудил в нацистской команде и связал по рукам и ногам отца.
Это значит, что давить на меня через УБЭП Кирилл Владимирович не сможет. Вряд ли коллеги знают о проблемах отцов и детей в его семье, и Ласточкин постарается изо всех сил отдалить момент ознакомления.
Если мое интуитивное озарение верно, то следователь может только пугать. Что он, кстати, и делает, старательно избегая пользоваться служебными полномочиями. А ведь точно! Неужели я его раскусил?
Нужно только проверить, есть ли у Ласточкина дети.
Будет очень нехорошо, если я ошибся.
У кого это можно узнать? Через Гольдберга?
Взгляд обратился на мобильный телефон, который сразу засветился и заиграл, словно активированный силой мысли.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25
загрузка...


А-П

П-Я