https://wodolei.ru/catalog/dushevie_ugly/120x90cm/s-nizkim-poddonom/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Их длинные изогнутые стебли образовывали над головой шатер, усыпанный сиренево-розовыми цветами. Маленькая беседка уютно спряталась среди густого кустарника. Ее мраморную скамейку поддерживали танцующие нимфы, а через дорожку возвышалась великолепная статуя, изображающая садящегося лебедя, гордо вытянувшего шею и распростершего крылья.
Кто-то остановился у входа, заслонив перед Элеонорой яркое полуденное солнце, отчего в беседке сразу же стало темно. Долька апельсина застыла на полпути к ее рту. На пороге стоял граф Д'Ажене. Он отвесил элегантный поклон, держа в руках золотистый шелковый шарф. Она и не заметила, как потеряла его.
– Мадам, – произнес он, – позвольте нарушить ваш покой.
Элеонора положила апельсин на колени и со всем безразличием, на которое только была способна, сказала:
– Вы правы, месье. Я наслаждалась одиночеством.
Он вошел в беседку, не спрашивая ее разрешения, и уселся рядом на узкую скамью. Большинство дворян сели бы дальше от полукруга разложенных вокруг нее юбок, но он придвинулся поближе, и терракотовый бархат его бриджей накрыл искусно вышитые цветы.
– Ваш шарф, – сказал он, не делая ни малейшей попытки вернуть его. Он потер шарф кончиками пальцев. – Как неосмотрительно с вашей стороны было обронить его рядом с беседкой, иначе бы я ни за что вас не нашел.
Элеонора пыталась придумать, что ответить. Все, что он говорил, имело подтекст. Она молча проклинала бесполезные письма, хранившиеся у нее в комнате. Хотя ей и была известна правда о нем, граф Д'Ажене все же оставался аристократом, которого считали весьма непростым даже те, кто знал толк в притворстве, интригах и чувственных удовольствиях высшего света Франции. Здесь не было четких правил, она могла полагаться только на свою интуицию.
– Осмотрительно? – переспросила она с коротким смешком. – Я не столь хитра, как иезуиты, месье. Я просто остановилась, чтобы полюбоваться статуей. Это единственная статуя в саду, которая не заставляет меня краснеть.
Д'Ажене посмотрел на статую с легкой усмешкой.
– Тогда вам, очевидно, не захочется узнать, что прямо за тем поворотом находится Леда.
Она вспыхнула и со смехом покачала головой.
– Невинный лебедь превращается в Юпитера, похищающего свою смертную возлюбленную. Французы! И здесь, в саду, нет ничего, что не содержало бы намеков на обольщение?
Граф пристально посмотрел ей в глаза.
– Нет.
Она опустила взгляд к недоеденному апельсину, зажатому у нее в руке.
– Вы ошиблись, месье. Здесь все же есть человек, который не думает об этом. – Она встретилась с его взглядом.
– Вы? – задумчиво проговорил он. В его глазах сверкнул огонек, какой бывает у игрока, собирающегося открыть очередную карту. – Беседа с вами прошлым вечером говорит об обратном.
– Ах, месье, вы должны простить простодушную болтовню венгерки, оказавшейся в столь блестящей компании. Я просто была поражена.
– Я не уверен, мадам. Ваши слова не соответствуют тому, что говорят ваши глаза.
Элеонора приняла театральную позу, прижав руку к груди и широко раскрыв полные наивного удивления глаза.
– Французские аристократы славятся в Европе… тонкостью своих развлечений. Кого это не очарует? И что говорят мои глаза? В них кричит поэзия любви?
– Вы совсем не очарованы, и в ваших глазах нет любви. Хотя, как я догадываюсь, была.
Она опустила руку и отвернулась. Граф, коснулся пальцем ее подбородка и повернул ее лицо к себе.
– И поэзия не нуждается в криках. – Его большой палец обрисовал ее губы. – На ваших губах остался сок. Мужчина, поцеловавший вас, назвал бы вас сладкой. Это и есть поэзия.
– Это всего лишь ваши выдумки! Где же размер и где рифма? – спросила она.
– Что размер? Всего лишь ритм природы, выраженный в словах, – ответил он. – А ритм природы – он вокруг нас. Колыхание расшитого цветами платья женщины, когда она идет по садовой аллее. – Он наклонился ближе, и она ощутила на себе взгляд, ласкающий ее шею и плечи. Кончиком пальца он провел вниз по ее шее. – Ее палец, проникающий под кожуру апельсина снова и снова, чтобы обнажить сокрытое в нем… сочное… сокровище.
Она подняла с коленей апельсин.
– А если окажется, что это сокровище не стоило того?
– Об этом нельзя судить по одному лишь виду, – ответил граф. – Его надо попробовать, ощутить на вкус. – Он отделил дольку и провел ею по нижней губе, заставляя ее откусить нежную мякоть. Его взгляд был прикован к ее рту. – Видите? Нужно, чтобы его сок коснулся языка, чтобы его сладость попала в запретную темноту рта. А потом… – Он снова легко прикоснулся к ее шее. – А потом позволить ему проникнуть глубже и утолить голод.
Капелька сока повисла у нее на губе, он коснулся ее пальцем и шумно слизнул.
– Сокровище стоило того.
Ее сердце учащенно билось, мешая сосредоточиться, но усилием воли ей все же удалось собрать разбегающиеся мысли.
– Боюсь, месье, что это не так… для тех, кто пробовал лучшие плоды.
Он поднял бровь, выражая признательность.
– А вы, мадам?
Она выдержала паузу и протянула руку ладонью вверх.
– Мой шарф, монсеньор. Благодарю вас, что вернули.
Его темные глаза встретились с ее глазами.
– Я сделал то, что сделал бы любой француз, – проговорил он. Быстрым движением руки он обмотал шарфом ее запястье и натянул шарф, не давая ей опустить руку.
– Месье граф! – Она попыталась осторожно высвободиться, но он держал ее крепко.
Потянув ее руку вверх, он поцеловал ее через шелк.
– Какой нежный материал. Я чувствую тепло вашей кожи, согревающее его. – Он снова припал к ее запястью долгим поцелуем. – Мои губы чувствуют даже ваш пульс. – Затем он встал и отпустил ее руку. – И это тоже ритм природы. – Граф потянулся через голову Элеоноры и сорвал розу. Оборвав душистые сиреневато-розовые лепестки, он осыпал ими ее колени. – Наслаждайтесь одиночеством, мадам, – сказал он и зашагал по дорожке к дому.
Элеонора поспешила вдоль высокой зеленой изгороди. То, что казалось обычной садовой аллеей, неожиданно превратилось в лабиринт. Каким путем она пришла сюда? У статуи Ганимеда ей нужно повернуть направо или налево? Она свернула налево. Нет, нет, когда она шла к беседке, там не было фонтана с Бахусом! Неожиданно она вышла к центральной лужайке и отскочила в сторону, едва не столкнувшись со слугой, собиравшим со стола остатки обеда.
Она прибавила шагу. Ноги не слушались ее. Она злилась на себя за то, что позволила своей коже ощутить его тепло. Мысленно она стала петь гимн, выученный много лет назад, чтобы увести свои мысли от опасного русла. Она мечтала лишь об одном – поскорее оказаться в убежище своей спальни. Остаться одной.
Элеонора открыла дверь в свои апартаменты и громко вздохнула от облегчения. Задвижка легко отошла в сторону, и дверь открылась чуть ли не сама собой.
– Слава Богу, – выдохнула она, прислонившись к двери и закрыв глаза. Она сделала глубокий вдох и медленно выдохнула.
На нее нахлынули воспоминания о недавнем прошлом и о других временах – о рассветах, днях и ночах.
– Миклош, Миклош, – зашептала она. – Ты достаточно часто проклинал меня. Проклинаешь ли ты меня сейчас – или смеешься?
Ничто не нарушало повисшей тишины, ни звука, кроме тихого короткого удара дерева о дерево, будто кто-то закрыл крышкой деревянную коробку. Элеонора испуганно открыла глаза.
На краю высокой кровати с пологом на четырех столбиках, свесив ноги, сидела тетушка Женевьева. Она виновато отодвинула от себя коробку, в которой Элеонора хранила письма матери. В животе у нее похолодело, но, метнув взгляд к углу за гардеробом, она успокоилась – свернутый пергамент остался нетронутым.
– О, дорогая. О, дорогая, – запричитала Женевьева, дергая за покрывало. – Я просто взглянула одним глазком. – Она робко посмотрела на Элеонору, ожидая гнева племянницы. – В самом деле, моему присутствию здесь нет оправдания. Я всего лишь любопытная старая сплетница. Недаром Дюпейре так меня называет.
Элеонора подумала о своем собственном несчастливом браке и выдавила добродушную улыбку.
– Наоборот, как мило с вашей стороны навестить меня после столь великолепного обеда. – Она прошла через комнату и села на кровать рядом с Женевьевой. – Я уж и не помню, когда последний раз ела… сладкий плод из рук мужчины… когда я ела куропатку, фаршированную трюфелями.
Женевьева выглядела несчастной.
– Я подвела тебя, дорогая. Ты такая красивая, воспитанная. – Элеонора вздрогнула, но промолчала. – Я должна была знать, что твоя матушка отправила тебя сюда, чтобы ты смогла найти мужа. Почему Дельфина не сказала об этом прямо? Держу пари, у твоей семьи земли больше, чем у короля Франции, так что найти подходящего…
– Нет, тетя, – прервала ее Элеонора. Она погладила сцепленные пальцы пожилой женщины. – Нет, я здесь не затем, чтобы…
– Зачем отрицать, дорогая? Я достаточно видела в той коробке, чтобы понять наставления твоей матушки. – Она печально покачала головой. – Это Дюпейре настоял на том, чтобы пригласить всю эту крикливую компанию… Ну да не в этом дело. Скажу лишь, что большинство мужчин здесь женаты – и многие достаточно хитры, чтобы скрывать это от тебя.
– Ну право же, тетя, я приехала сюда лишь для того, чтобы отдохнуть от бесконечных разговоров о войне. Чарльз Альберт, Мария Терезия, Фридрих, Луи… – Элеонора зажмурилась, не зная, кто сильнее жаждет крови: ее братья или ее мать. У них были разные враги, но жажда расправы с ними была у них одинаковой. – Фридрих Прусский захватил Силезию, – начала Элеонора, повторяя литанию, которую ей приходилось слышать слишком часто. Мария Терезия хочет получить ее обратно. Чарльз Альберт Баварский мечтает о титуле императора Священной Римской империи, которым семья Марии Терезии, как он считает, владеет слишком долго, и поэтому он становится на сторону Фридриха. Луи Французский хочет стать повелителем всей Европы, поэтому он сначала объединяется с Фридрихом, потом с Марией Терезией, а теперь снова заигрывает с Фридрихом. Но все прекрасно понимают, к чему ведут эти королевские амбиции – к войне.
Открыв глаза, она увидела, что Женевьева в ужасе смотрит на нее.
– Разговоры о войне? О, бедняжка ты моя! Но не волнуйся. Я знаю, что действительно имеет значение. – Женевьева запнулась и потерла кончик носа. – Здесь есть несколько подходящих мужчин, но я могу пригласить других, не важно, что скажет Дюпейре. Например, Сен-Тривье… Нет, не пойдет. Он так беден, что шьет себе френчи из старых фамильных гобеленов. Или де Солленель. – Она хихикнула и бросила на Элеонору хитрый взгляд. – Нет, не думаю. Он и главный кондитер… – Она скрестила два пальца и покрутила ими. – Потом де Кле и Сен-Жюст. Возможности, возможности. Остается лишь Д'Ажене, но он, естественно, вне игры.
Сердце Элеоноры сильно забилось.
– Потому что он женат?
Женевьева вздрогнула.
– Что за вздор! Попомни мои слова: не успеет он предстать перед священником, как окажется в Бастилии. Уже издано с дюжину писем lettres de cachet с его именем. Они просто не успели дойти до него.
– Lettres de cachet? Королевские приказы об аресте? – спросила Элеонора.
«Значит, совершенные им убийства не сойдут ему с рук?» – подумала она и добавила с притворным равнодушием: – Я бы скорее представила его в окружении обезумевших женщин, чем тюремщиков.
– Никто не сходит с ума по Д'Ажене, дорогая. Это, однако, не значит, что никто не пытался окрутить его. Находились такие дурочки. Красив как дьявол – да он и есть дьявол, если хочешь знать. У него была бурная юность, такие с годами не меняются. – Женевьева пожала плечами. – A lettre de cachet – удобная штука, им можно воспользоваться, а можно и нет, в зависимости от прихоти того, у кого приказ находится. Но Д'Ажене нет дела до чьих-то прихотей, хотя ни один тюремщик не жаждет встретиться с ним.
«И не только во Франции», – подумала Элеонора.
– Как вы все усложняете, тетушка.
Женевьева погладила ее руки.
– Ты такая наивная, дорогая. Будет лучше, если ты такой и останешься.
Элеонора отвернулась, чтобы скрыть горькую усмешку.
– Нет, тетушка, я не наивна. Может ли быть наивной женщина, видевшая тело своего мужа на поле битвы? «Или тело возлюбленного, после того как он побывал в руках турок?» – добавила она про себя.
Женевьева покачала головой и горестно цыкнула.
– По крайней мере, меня утешает то, что Миклош сражался не с французами, когда его убили.
– Нет, честь сражаться с французами досталась моим братьям. Во всяком случае, двоим из них. Кристоф тогда был слишком юн, к его бесконечной досаде, но Эндрес и Габриэль участвовали в битве за Филипсбург. – Элеонора взяла в руки коробку с письмами матери и провела пальцами по гладкой полированной поверхности. «Где они и встретились с Д'Ажене, сыном дьявола, таким же безжалостным, как и его отец. Иначе как бы я оказалась здесь?» Женевьева затаила дыхание.
– С ними, надеюсь, ничего не случилось?
– Они очень гордились своими ранами. Ни одна из них не была смертельной. Это Миклошу выпала участь погибнуть в бою. Они очень сердились на него за это.
– Д'Ажене тоже сражался при Филипсбурге, – сказала Женевьева. – Ходят бесчисленные слухи о его мужестве. Наслушавшись обо всех этих дуэлях, в которых он постоянно участвует, можно догадаться, что его не очень-то напугаешь шпагой. – Она поджала губы. – Но нет, рассказы о его доблести затмевают даже слухи о его грехах, совершенных им за год. Его Величество возвел его из шевалье в графы – вот что делает сила оружия! – и его чествовали везде, где еще принимали. То есть почти везде. – Тетушка подняла брови и вздохнула, словно удивляясь такой глупости света. – И ему завидовали. Ох, как ему завидовали! Вплоть до той самой истории с Рашанами в Париже.
– Что это за история, тетушка? «История об убийстве?» – хотела спросить она.
Женевьева фыркнула.
– Ради всех святых, лично я не знаю, как все было. И, бьюсь об заклад, никто не знает. Спроси у него! – Она наморщила лоб, словно задумавшись о чем-то. – Погибли три человека. Фаворитка короля представила все так, будто они дрались из-за нее, хотя любому известно, что Д'Ажене отклонил ее «приглашение».
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49


А-П

П-Я