https://wodolei.ru/catalog/dushevie_kabini/Niagara/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Несправедливо, что один-единственный неправильный выбор дает такие далеко идущие последствия. Но разве жизнь когда-нибудь бывает справедливой?
Она почувствовала, как шевельнулась кожа под ладонью. Оливер открыл глаза. Какое-то мгновение они были мутными и невыразительными, как слепые камни, затем прояснились и в них блеснула серая, как море, живая искорка.
– Кэтрин? – хрипло произнес он, и губы его сложились в безрадостную улыбку. – Святой Христос, теперь я знаю, что точно сошел с ума.
– Нет, я здесь. – Она дотронулась до его руки. – Почему, неважно. Это можно будет рассказать, когда ты поправишься.
– Ты думаешь, что я поправлюсь?
– Конечно! – раздраженно и слегка испуганно выпалила Кэтрин. – Ты, конечно, сумел превратить себя в месиво, но нет ничего, что не проходило бы со временем. Мне приходилось лечить худшие раны.
– А, время – лекарь, – скривился Оливер. – Сначала Годард, теперь ты. Разве тебе еще недостаточно? Неужели в тебе так мало милосердия, что ты не можешь позволить мне спокойно умереть?
Кэтрин прикусила губу. По ее щеке скатилась одинокая слезинка.
– Не могу, – грубо бросила она – Не могу, когда тебе еще столько предстоит. Не могу, когда ты мне нужен. Не могу, когда твой злейший враг стал жалок сам себе!
В его глазах снова промелькнула искорка, впавшие щеки слегка зарделись.
– Мой злейший враг – нежное сердце, – проговорил он. – Вырванное и насаженное на кол ради других. Неудивительно, что тело хочет последовать за ним и тоже умереть… миледи.
Он отвернул от нее голову и закрыл глаза.
Кэтрин крепче сжала его руку и заговорила с отчаянием:
– Пропасть между нами и так слишком широка. Я не хочу, чтобы смерть сделала ее непреодолимой навеки. Оливер, пожалуйста!
Его глаза остались закрытыми.
– Я больше не с Луи, – осмелилась добавить она. – Я пришла найти тебя. Я думала, если ты… если ты еще…
Молодая женщина не смогла продолжать, потому что горло перехватило, и она захлебнулась слезами.
Оливер не подал никакого знака, что слышал ее. Его кожа побледнела, как воск. Последний проблеск эмоций исчерпал все его силы. Кэтрин быстро вытерла слезы, бегущие по щекам, и сглотнула, чтобы подавить рыдания. Если она собирается выходить его, нужно забыть про себя. Еще несколько таких обменов фразами, и он точно умрет, а ей надо внушить ему волю к жизни.
Годард вернулся с водой и ножницами, и Кэтрин принялась резать одежду, чтобы снять ее. Хуже всего был гамбезон, сделанный из двух слоев крепкого льна, между которыми был проложен войлок, и все это было простегано толстыми нитками. Большой палец уже дрожал, когда она добралась до середины. Оливер лежал молча и неподвижно; молодая женщина не знала, чувствует он что-нибудь или нет.
Когда Кэтрин наконец удалось добраться до его тела, она невольно отпрянула с горьким жалобным вздохом. Здесь не было рваной плоти, не было ран, которые требовалось зашить, но всю грудь и ребра покрывали пурпурно-красные кровоподтеки. Неглубокое дыхание и стон, раздавшийся, когда она слегка надавила рукой, свидетельствовали о переломе ребер. Кэтрин чувствовала пальцами опухоли там, где были повреждены кости. Синяки заставили ее исследовать ключицу и убедиться, что на щитоносной руке она тоже сломана.
– Обычная рана, – заметил Годард, наблюдая за осмотром. – Если вывести человеку из строя плечо так, чтобы он не мог поднять щит, легко подобраться поближе и сделать с ним, что угодно.
Кэтрин содрогнулась. Это были не те подробности, какие ей особенно хотелось узнать.
– Ребра надо туго перевязать для поддержки, а для плеча и руки будет достаточно обычной повязки, – отрывисто бросила она.
– Так, выходит, он будет жить?
Кэтрин взглянула на Оливера. Она не знала, означают ли закрытые глаза то, что он отгораживается от нее, или он просто потерял сознание от истощения и боли. Скорее всего последнее, решила молодая женщина, но на случай, если он все-таки слышит, сказала:
– Я думаю, да, хотя это зависит не только от тела, но и от духа. Больше всего меня беспокоит рана на руке. Придется снять швы, а потом зашить заново, и я не знаю, насколько он сможет ею пользоваться: уж больно тяжелые повреждения.
– Я старался изо всех сил, госпожа, – встревоженно сказал Годард.
Кэтрин кивнула и выдавила слабую улыбку.
– Я знаю, что так оно и есть. Судя по всему, ты спас ему этим жизнь.
– А сейчас я могу что-нибудь сделать еще?
– Ты можешь молиться, – мрачно ответила она. – Молись так, как никогда в жизни.
Взяв себя в руки, молодая женщина принялась резать швы и заново зашивать рану. Боль привела раненого в чувство, и Годарду пришлось держать его. Кэтрин закусила губы и сосредоточилась на том, чтобы рука не дрожала, пока Оливер ругался и клял ее.
– По крайней мере, у него остались силы и желание отбиваться, – криво улыбнулся Годард.
Кэтрин с сомнением посмотрела на рану, которую только что зашила. Оливер снова потерял сознание и быстро, часто дышал.
– Будем молиться, чтобы он сохранил их, – пробормотала она. – А теперь подними его так, чтобы я могла перевязать ребра. Если мы покончим с этим сразу, то сможем наконец дать ему отдохнуть.
Она быстро замигала. Неверно поняв чувства, которые ее обуревали, Годард отрывисто проговорил:
– Он не понимал, что произносит. Это просто бред раненого.
– О, я уверена, что в тот момент он прекрасно все понимал, – улыбнулась Кэтрин сквозь новую волну слез. – Если я плачу, то только из-за того, что ради лечения пришлось причинить ему больше боли. Давай, чем раньше начнем, тем быстрее кончим. Она взялась за бинты.
Перевязка сломанных ребер длилась недолго. От близости и терпкости его тела, от ужасных синяков, которые покрывали его, Кэтрин охватывали слабость и тошнота. Гораздо легче ухаживать отстраненно, без лишних мыслей. Когда-то она касалась его гладкой, без единого пятнышка кожи в любовных объятиях, была также близка к нему, как сейчас, но только прикосновения эти вызывали удовольствие, а не тревожную жалость.
– Госпожа, с вами все хорошо? – заботливо спросил Годард, бережно опустив Оливера обратно на носилки.
– Нет, – покачала головой Кэтрин, – но я справлюсь. Она подняла голову и гневно посмотрела на слугу:
– Я никому не позволю занять мое место. Теперь он мой.
Годард серьезно кивнул, затем потянулся к кошельку на своем поясе.
– Он и прежде был ваш. Вы, наверное, захотите взять вот это.
Он отдал ей узел из волос, сплетенный Этель в то время, которое теперь казалось совсем другой жизнью.
Кэтрин взяла его и заметила, что он обгорел с одного края.
– Упал в огонь, – слегка повел плечами Годард. – Милорд не был расположен беречь его, поэтому я взял его себе, чтобы сохранить.
Молодая женщина провела пальцем по перевитым прядям.
– Ты видишь многое, верно?
Годард, смутившись, опять повел плечами.
– Я простой человек, госпожа, и вижу только то, что под самым носом.
– Именно это я и имела в виду, – печально улыбнулась ему Кэтрин. – Я…
Она резко оборвала фразу и повернулась, прерванная появлением крепкого мальчика с ярко-рыжими волосами и блестящими бледно-серыми глазами. Он был одет в запыленную тунику с порванным подолом, но расшита она была золотой нитью, а застежку плаща украшали драгоценные камни.
– Где Оливер, что с ним случилось? – властно спросил мальчик, протолкнулся к носилкам и уставился на раненого рыцаря.
– На него напали наемники, сир, – ответила Кэтрин, дипломатично добавив последнее слово, исходя из единственной догадки, что этот ребенок не может быть ни кем иным, как драгоценным принцем Генрихом. – Он ранен тяжело, но не смертельно.
Мальчик фыркнул и упер руки в бедра. Кисти были квадратные с короткими пальцами и грязными ногтями. Их тыльную сторону густо покрывали красноватые веснушки.
– Кто ты?
Взгляд его был острый и ясный, как стекло. Кэтрин почти физически ощущала вибрацию.
– Мое имя Кэтрин из Чепстоу, сир. Я умею лечить и знаю сэра Оливера.
Мальчик нахмурился.
– Я слышал о тебе.
– Надеюсь, только хорошее, сир, – улыбнулась Кэтрин, но глядя настороженно.
Генрих пожал плечами, словно ее замечание не имело смысла. Позже молодой женщине предстояло узнать, что, привыкнув к постоянным сплетням и слухам, он приобрел к ним отменный иммунитет и всегда предпочитал составлять собственное мнение.
– Когда он поправится?
– Трудно сказать, сир. Сломанным костям требуется несколько недель, чтобы срастись, но они не помешают ему встать через небольшое количество дней. Однако он тяжело ранен в левую руку, и эту рану придется лечить долго, причем неизвестно, насколько он сможет владеть ею после выздоровления.
Мальчик внимательно выслушал и кивнул, но продолжал хмуриться. Между его бровями залегли две глубокие складки.
– Тем не менее он достаточно поправится для того, чтобы сопровождать меня, когда я отправлюсь назад к отцу в Анжу. – Это прозвучало скорее как заявление, чем как вопрос. Ясные серые глаза пытливо смотрели на Кэтрин.
Оливер шевельнулся на носилках.
– Я достаточно поправлюсь для этого, сир, – произнес он, едва шевеля губами и не открывая глаз.
– Я говорил тебе не ходить, – склонился над ним Генрих. – Я говорил, что когда стану королем, ты получишь свои земли.
По губам Оливера скользнула тень улыбки.
– Честь требовала, – пробормотал он.
– Честь чуть не убила тебя, – растерянно пожал плечами мальчик.
– Лучше так, чем бесчестье, сир.
Генрих покачал головой, отступил от носилок и отрывисто бросил Кэтрин:
– Ухаживай за ним хорошо.
– Именно так я и собираюсь сделать, сир, – ответила она, не зная, сердиться или восхищаться его манерами. Десятилетний мальчик вел себя как взрослый.
Генрих едва заметно кивнул ей и исчез так же быстро, как появился.
– Неужели никто не хочет оставить меня в покое? – невнятно произнес Оливер.
– Похоже, что никто. – Кэтрин была благодарна за появление Генриха. Он дал ей передышку, чтобы взять себя в руки, и теперь она могла отвечать спокойно и весьма практично. – По крайней мере, до тех пор пока ты не окрепнешь настолько, чтобы встать и уйти.
На это Оливер не ответил, потому что уже спал.
ГЛАВА 26
Лихорадочный жар Оливера набирал силы и спадал, набирал силы и спадал. Большую часть времени он спал: тело и дух находили убежище в забвении. В покой глубокого сна время от времени вплетались грезы и явь, то прекрасные, то ужасающие, но в основном не поддающиеся осмыслению. Пришел брат, встал над ним и сказал, что он вел себя, как дурак. С ним была Эмма, она согласно кивала головой и держала на руках ребенка. Они не объяснили, почему пришли к такому выводу, полагая, видимо, что ему это известно.
Саймон и Эмма ушли, но он еще слышал, как плачет младенец, и это было странно, ведь он помнил, что ребенок родился мертвым. Была жгучая боль и голос Кэтрин, заставляющий его пить. Он пытался прогнать ее, но не мог шевельнуться. Глоток приготовленного ею питья был горячим и сладким, оставив горький привкус.
Над ним замаячило лицо Ричарда, и в нос ударил запах мокрой собаки.
– Он будет жить, правда? – прозвучал ломкий голос подростка.
– Господи боже мой, ну конечно, – раздался ответ Кэтрин. – Чем больше он спит, тем быстрее выздоровеет.
Ее прохладная рука легла на его лоб. Обшлаг рукава был расшит золотой нитью. Он знал, что она здесь, но не понимал, каким образом, – если только ее присутствие не часть ночного кошмара.
– Это правда, что он убил Рэндала де Могуна?
– Да.
Ее рука погладила лоб, а затем Оливер почувствовал, как на нем заботливо оправляют покрывала. Он хотел сказать, что это неправда, что Рэндал де Могун просто зарвался и погиб чисто случайно на пороге победы, но язык и губы не повиновались ему.
– Он может услышать меня?
– Думаю, что да.
Оливер почувствовал легкое нажатие руки на плечо, – то, которое не болело. Мальчик обратился прямо к нему:
– Я рад, что де Могун мертв, но меня совсем не обрадует, если ты тоже умрешь. Ты должен поправиться, Оливер. Мы скоро едем в Анжу, а ты обещал Генриху, что успеешь поправиться к этому времени.
Кэтрин что-то предостерегающе забормотала, и он улыбнулся бы, если бы мог двигать губами.
– Но это правда, он обещал, – ответил Ричард. – А он до сих пор еще ни разу не нарушил своих обещаний.
Неужели именно это и удерживает его среди живых, обещание? Общая уверенность в том, что он держит свое слово, тогда как все вокруг нарушают свои? Насколько проще было бы повернуться ко всем к ним спиной и уйти в темноту.
– Ни разу, – услышал он Кэтрин; в ее голосе была дрожь. – Но его тело, ум и сердце сопротивляются.
Ему не понадобилось уходить от боли. Она надвинулась и оказалась такой огромной, что принесла с собой собственную тьму.
Когда он снова проснулся, было утро ясного зимнего дня. Он лежал на соломенном тюфяке в комнатке, которая когда-то принадлежала Этель и Кэтрин. В основном очаге горели навозные лепешки; тонкий голубоватый дымок тянулся через отверстие в соломенной крыше. Занавес, закрывающий дверь, был открыт, и Оливер мог видеть обычную суету в замковом дворе. Он на минутку плотно сомкнул веки, затем снова открыл их и убедился, что картина не изменилась. Похоже, что в данный момент он твердо зацепился за реальность.
Уверенность эта тут же подверглась испытанию, потому что до его слуха донеслось воркование младенца. Крики ребенка постоянно примешивались ко всем его снам. Оливер повернул голову и увидел овальную тростниковую корзину. Из ее глубин махал крошечный кулачок и доносилось гуканье. Оставалось заключить, что ребенок так же реален, как все остальное; правда, это не объясняло, почему он сам лежит здесь.
Оливер сделал быструю попытку сесть, но резкая боль и невозможность толком двигаться заставили его зашипеть и снова откинуться на спину. Он ощупал себя свободной правой рукой и убедился, что забинтован от плечей до пояса, а левая рука неподвижно зажата между досочками и подвешена к шее. Ощущение было, как у мухи в паутине.
Рядом с ложем стоял кубок с разбавленным вином. Оливер почувствовал, что умирает от жажды, но напиться, лежа на спине, было никак нельзя.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66


А-П

П-Я