https://wodolei.ru/catalog/accessories/derzhatel-dlya-polotenec/nastennye/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

В отличие от него Стефан обладал таким тонким тихим голоском, что ему пришлось пустить вместо себя одного из своих баронов, а именно Балдуина Фитц-Гилберта.
Напротив Оливера кто-то из магнатов Стефана выкрикнул вызов на поединок, явно предпочитая традиционное начало битвы.
– Ха! По-моему, они думают, что это праздник! – прорычал прямо в ухо Оливера Рэндал де Могун.
Он не был лишен наследственных владений, но предпочел биться в рядах обиженных – скорее всего, в надежде получить за это немного собственной земли.
– Для них так оно и есть, – ответил Оливер, не отрывая глаз от рядов противника. Интересно, призвал ли в свои войска Валейран Ворчестер человека, захватившего Эшбери? С их точки зрения, мы всего лишь безземельные наемники, и этот вызов – явная насмешка.
Он еще раз оглядел ярко разодетых вражеских рыцарей, которые гарцевали и прихорашивались, и почувствовал прилив гнева, который не смогли бы вызвать никакие речи командиров. Ради тщеславия этих людей погиб его брат, а сам он превратился в изгнанника, кормящегося только своим мечом. Пусть так. Но, именем Всевышнего, сегодня он пришел взять свою плату!
Оливер слегка выехал вперед, готовясь ответить на очередной вызов на поединок. Рэндал де Могун пристроился рядом с ним, слегка склонив копье и жадно облизывая губы:
– Я собираюсь наделать таких дыр в их великолепных кольчугах, которые не сможет залатать ни один оружейник!
Глаза де Могуна горели, дыхание было прерывистым. Оливер внимательно посмотрел на него. Наемник выплескивал наружу всю свою агрессию. А почему бы и нет? Оливер сам ощутил огонь, который жег его внутренности, и позволил ему разлиться по жилам. Чуть позади слышалось такое же прерывистое дыхание Гавейна. Рыцарь коротко глянул на него. Молодой человек дрожал, но не столько от страха, сколько от гнева и возбуждения.
– Готов? – спросил Оливер.
– Еще бы! – ответил Гавейн, горяча своего скакуна с помощью поводьев и шпор.
Командир отряда Майлс Фитц-Уолтер, шериф Глостершира, привстал перед ними на стременах и громко проревел:
– Вперед!
Оливер вонзил шпоры в бока Героя и вместе с Гавейном, де Могуном и еще тридцатью рыцарями с грохотом помчался по мягкой земле навстречу врагам. Они не стали куртуазно обнажать мечи, чтобы обменяться несколькими вежливыми ударами, а атаковали всерьез, не останавливаясь, стремясь прорваться сквозь ряды противников и не оставлять за собой живых.
Не готовая к подобной атаке кавалерия Стефана обнаружила, что остается на милость людей, охваченных неукротимой ненавистью. Каждый удар был нацелен на то, чтобы покалечить или убить, а не изящно взять в плен для выкупа, как в основном и было принято. Весь левый фланг графа Роберта поднялся на волне этой первой, самой яростной атаки, которая сразу же перешла во вторую.
И уже ничего не значило, что силы примерно равны: люди Стефана не могли сравниться с охваченными жаждой битвы противниками. Оливер обнаружил, что машет мечом в пустом пространстве, потому что не нашлось никого, кто встал бы перед ним и ответил ударом на удар. Все пять графов, которые должны были встретить кавалерию Роберта, бежали вместе со своими отрядами, оставив поле за людьми Глостера, а Стефана в очень тяжелом положении.
Кэтрин зажгла вместо обычных лучин восковые свечи, подаренные ей старухой Сапоньер. По комнатке Этель разлился чистый яркий свет и запах меда, напоминавший о лете. Кэтрин глубоко вдыхала его, старясь выветрить из своих ноздрей смрад недавней находки.
Этель полусидя следила за ней с кровати, опираясь на два валика: так было легче дышать.
– Итак, она бросилась в реку, – прохрипела она, когда Кэтрин рассказала о Рогезе – Ну, ничего удивительного. Слишком горда, чтобы жить со стыдом.
Молодая женщина содрогнулась.
– Она же была суетна и любила прелести жизни. Поверить не могу, что она так распорядилась собой. Кроме того, это было бы слишком рано. У нее еще могли начаться месячные.
Этельреда окинула ее проницательным взглядом и парировала:
– Только с соизволения Господа. – Затем постаралась смягчить свой хриплый голос: – С тобой было так же?
Кэтрин даже перестала дышать, пораженная невероятной интуицией старой женщины. На мгновение она снова перенеслась в дни, последовавшие сразу после смерти Левиса, и увидела саму себя стоящей на парапете в сумерках и не сводящей взгляда с вязкой темной воды реки Уэй.
– Я же не утопилась, – натянуто проговорила она – Да, я думала об этом, но только одно мгновение.
– Этого достаточно. Всего лишь поскользнуться на мокром камне… – Этель закрыла глаза.
Кэтрин слегка содрогнулась.
– Откуда ты знаешь?
– Твой страх… то, как ты говорила… Я почувствовала связь с водой, темной водой, которая течет быстро. – Голос Этель упал до невнятного бормотания. – И еще я увидела человека с темными волосами и темными глазами…
Кэтрин буквально заледенела.
– Левис, – шепнула она.
Этель заговорила снова. Она произнесла всего одно слово, четкое и ясное, как пламя свечи:
– Берегись.
Кэтрин подошла к кровати, собираясь выяснить, что же она имела в виду, но старуха не ответила. Она уже громко храпела.
Замок Линкольн сверкал всеми огнями, поскольку командующие армией королевы праздновали победу. Город Линкольн тоже сверкал – пламенем пожара, поскольку простые солдаты грабили имущество горожан, которые сделали ошибку, выбрав в качестве своего защитника Стефана.
Оливер отказался отправиться за Рэндалом де Могуном на улицы Линкольна в поисках добычи. Одно дело биться с мужчинами в поле, совсем другое – выгонять женщин и детей из их жилищ, присваивать их добро и жечь дома. В каждом женском лице ему виделась бы Кэтрин, в каждом ребенке – Ричард. Война – вообще черное дело, но эта ее часть смердела особенно сильно, и Оливер остался в стенах замка. Все его участие в грабеже ограничилось присвоением бутылки лучшего гасконского вина, предназначенного для стола высоких особ.
Несмотря на отвращение к происходящему, рыцарь находился в самом приподнятом расположении духа. Легкость, с которой далась победа, и пленение самого Стефана означали, что судьба серьезно повернулась в сторону королевы. Если все продолжится так же, то он буквально через несколько месяцев снова станет хозяином своих владений. Ради подобной надежды стоило отведать душистого темного вина. Следующее Рождество он будет встречать за высоким столом в Эшбери, как делали его отец и брат. Там будут позолоченное рождественское дерево, всеобщее ликование и Кэтрин рядом с ним в зеленом венке из плюща и остролиста.
А пока приходилось довольствоваться простой доской в углу зала и компанией Джеффри Фитц-Мара и дюжины других рыцарей, которые отказались искать счастья в городе. Они обсуждали весь ход битвы, удар за ударом, особенно останавливаясь на моменте, когда Стефан, покинутый своими графами, брошенный наемниками, стоял один, вращая огромным датским топором и не давая никому приблизиться к себе, пока наконец удачный удар по шлему не оглушил его на достаточный срок, чтобы схватить и связать. Сейчас он был заперт в одном из верхних покоев замка. Раны пленника перевязали, обращались с ним вежливо, но охраняли так тщательно, что даже паук не смог бы незамеченным приблизиться к его двери.
– Мне скоро в караул, – сказал Джеффри, отказываясь от предложенного Оливером вина. – Нужно сохранить голову ясной.
– Ха, да разве он сможет бежать? – вставил кто-то из рыцарей.
– Вряд ли, но граф Роберт не выносит пьяных часовых.
Самому Оливеру предстояло заступать на дежурство на следующем рассвете. Он мог позволить себе выпить, правда, не напиваясь. Наполнив кубок в третий и последний раз, рыцарь передал бутылку другим, чтобы они ее докончили. Несмотря на то, что он желал поражения Стефана, его восхищала отвага этого человека, равно как и достойное поведение в несчастье. Возможно впервые за все время своего правления Стефан проявил поистине королевские качества… хотя это, конечно, не означало, что он имеет право носить корону.
– За победу! – провозгласил Оливер, поднимая кубок. – И пусть доведется нам вкусить ее каждый день!
– За победу! – повторил Джеффри, залпом допив остатки своего вина, затем он вытер рот и огляделся. – А где сегодня Гавейн?
– В городе вместе с де Могуном, – покачал головой Оливер.
Джеффри взял со стола шлем и поднялся на ноги.
– Я рад, что служебные обязанности вынудили меня остаться в замке этой ночью, – мрачно сказал он. – Нам говорили, что горожане заслуживают хорошего урока, но меня как-то мутит от возможности преподать его. – Джеффри провел свободной рукой по курчавым волосам и нахмурился. – Честно говоря, я не думал, что Гавейну это по душе.
– Ему и не по душе, – отозвался Оливер, избегая глядеть в глаза приятелю. – Просто он сейчас не совсем в своей тарелке. Я пытался уговорить его остаться, но он ни в какую. А тут еще де Могун со своими россказнями о сокровищах…
– Да, однажды де Могун поставит свой парус слишком круто к ветру, – недовольно скривил губы Джеффри. – Одному Богу известно, почему ты терпишь его компанию.
– Богу известно, – тяжело проговорил Оливер, думая о пустынной каменистой дороге под Иерусалимом и человеке, перед которым по воле злого рока он оказался в долгу.
Гавейн с помощью рукояти меча сорвал замок, откинул тяжелую дубовую крышку и уставился в сундучок, полный серебра, которое так и просилось в переплавку. Дом принадлежал золотых дел мастеру, и добыча была богатой. Гавейн поднял сундучок, который по весу и размеру напоминал молодого поросенка, и вышел во двор, где ждала вьючная лошадь.
Здания горели, озаряя небо трепетным красным светом. Жар и сыплющиеся повсюду искры создавали ощущение, что молодой рыцарь стоит на пороге преисподней. Собственно, он и чувствовал себя как в аду, но только как грешник, а не как тот, кто пришел обрушить на головы грешников заслуженную кару. Собрав всю свою волю, Гавейн стряхнул прочь сомнения. Если он и грешник, то будет богатым грешником. Этот сундук серебра равен годовой плате, хотя является всего лишь малой частью общей добычи. За соседней дверью орудовали люди де Могуна: судя по звуку, они выламывали кирпичи из камина в поисках спрятанных сокровищ. Горожане были достаточно разумны, чтобы не пытаться противостоять наемникам, и бежали, чтобы найти убежище в церквях и отдаленных от города постройках, не представлявших интереса для грабителей.
Гавейн завел лошадь внутрь дома, чтобы никто не стащил его находку и принялся взламывать другой сундук, который по размерам подходил для одежды. Замок поддался быстро, но крышка никак не открывалась, словно ее держали изнутри. Гавейн сунул в щель лезвие меча и услышал приглушенный вопль ужаса. Вытащив меч, он взялся за край двумя руками и с силой раскрыл сундук.
Молодая женщина завопила и скорчилась на дне, прикрывая руками голову. У нее были длинные светлые волосы, связанные на затылке лентой. Черты лица тонкие, еще не потерявшие детской округлости. На покрытом грязью лице белели полоски, оставленные слезами. Одета она была в обтрепанное простое платье служанки.
– Вставай! – велел Гавейн.
Он быстро осмотрелся, но, похоже, в доме больше никого не было. Неизвестно по какой причине, но эту женщину бросили, чтобы она управлялась с солдатами, как знает. В душе Гавейна боролись ярость и желание защитить.
– Я сказал, вставай! – прорычал он и, поскольку женщина не шевельнулась, нагнулся и схватил ее за руку.
Всхлипывая и испуская вопли, она поднялась на ноги. Гавейн увидел, почему ей не удалось бежать: одно бедро было так изуродовано, что женщина едва могла ходить и сильно кривилась набок.
– Боже, ты что, только хромая или еще и безумная? – грубо осведомился Гавейн.
Она покачала головой и взвыла еще громче. Грязные светлые волосы упали ей на лицо. Молодой рыцарь чувствовал рукой, как поднимаются и опадают ее плечи в такт дыханию, как легки от недоедания ее кости. Гнев и ощущение вины, владевшие им на Рождество, снова захлестнули его. Ему хотелось сбить ее с ног одним ударом, но он удержал руку. Может быть, если он спасет жизнь этого существа, его душевное равновесие, которое нарушилось с исчезновением Рогезы, немного восстановится.
– Ты можешь сидеть на лошади?
Женщина смотрела на него испуганными глазами и тихо скулила.
– Господи Иисусе, мне некогда! – бросил Гавейн, подхватил ее на руки, повернулся к лошади и застыл. Женщина взвизгнула и вжалась лицом в кольца его кольчуги.
– Ну, что у нас тут? – Рэндал де Могун загородил плечами дверь и нагло уставился на Гавейна и его ношу. – Девка, э-э? Ну разве ты не везунчик?
Гавейн покрепче обхватил женщину.
– Она моя, – сказал он тихо.
Де Могун вошел в комнату, обогнул круп лошади. Его взгляд скользнул по украшенному резьбой сундучку, притороченному к седлу, и изрядному куску синей фламандской шерсти позади него.
– Это добыча, которую следует разделить между нами поровну, паренек, – ответил он Гавейну так же тихо. – И девку, и все остальное.
Женщина зарыдала, уткнувшись в шею Гавейна. Ее волосы терлись о его челюсть, пальцы в ужасе стиснулись на плече.
– Я не один из вас, – ответил молодой рыцарь – Я не подчиняюсь вашим правилам.
Глаза де Могуна сузились.
– Тогда тебе не место здесь, паренек. Овцы, которые бегают вместе с волками, кончают в их брюхе.
Он будто бы ненароком обнажил меч.
Гавейн отцепил женщину от своей шеи. Та шлепнулась на землю и опять громко завыла, когда увидела, что рыцарь тоже взялся за оружие.
– Ты обещал Оливеру, что присмотришь за мной! – проговорил он, задыхаясь.
– Обещал, и сдержал свое слово, не так ли? Я присматривал за каждым твоим шагом.
Гавейн облизнул губы.
– Тогда бери серебро. Делай с ним, что хочешь, но оставь девчонку в покое. Она бесполезная калека, так что вряд ли понадобится тебе.
Де Могун поднял меч и слегка поскреб подбородок краем рукояти.
– Тут ты прав. Не могу отрицать, что предложение заманчивое, но, видишь ли, если я отступлю от правил для тебя, тогда придется нарушать их ради любого, кому взбредет в голову прикопать что-нибудь для себя, а это уже никуда не годится с точки зрения дисциплины. Вот что, – он опустил рукоять и обратил ее в сторону Гавейна. – Можешь воспользоваться ею первым, а мы, когда кончим, оставим ее в живых.
Молодого рыцаря чуть не вырвало. То, что станется с женщиной после того, как ее изнасилует десяток мужчин, было хуже, чем смерть.
– Бери серебро и удовлетворись этим. Ты сможешь купить на него всех женщин, какие тебе только понравятся, не прибегая к насилию.
С этими словами Гавейн взмахнул мечом, защищая себя и служанку.
Де Могун скривился:
– Ты так и не понял, верно? Ненавижу что-либо покупать!
Его взметнувшийся меч блеснул пламенем пожарищ.
Поскольку не было свидетельств того, как умерла Рогеза де Бейвиль, ее смерть посчитали несчастным случаем и похоронили со всеми подобающими церемониями, но как можно быстрее, на кладбище Святого Петра. На похоронах присутствовали графиня и все ее женщины.
Эдон Фитц-Мар оросила слезами весь свой льняной плат и так расстроилась, что Кэтрин пришлось приготовить для нее успокоительное питье.
– Не могу поверить, – рыдала Эдон, качая на колене маленького сына. – Я думала, что она просто убежала.
Не столько думала, сколько надеялась, решила про себя Кэтрин. Впрочем, эту надежду, похоже, разделяли с Эдон и все остальные женщины графини.
– По крайней мере, ее похоронили по-христиански, – сказала она вслух и невольно скривилась, настолько лицемерно и пошло это прозвучало. Похоже, неведение действительно лучше, чем сознание истинного положения вещей.
– Я хочу, чтобы Джеффри был здесь, – капризно произнесла Эдон, прижавшись носом к головке малыша.
Кэтрин кивнула и подумала об Оливере. Кое-какие вести доходили с гонцами графини, но их было мало, и никто не называл имен, которые так хотели услышать обе женщины. Джеффри Фитц-Мар и Оливер Паскаль были слишком мелкими спицами в огромном колесе армии графа Роберта.
– По крайней мере, у тебя есть подарок на память, – сказала она, глядя на ребенка.
– Который может больше никогда не увидеть своего отца! – всхлипнула Эдон и снова разрыдалась.
Проклиная чувствительность Эдон и собственный болтливый язык, Кэтрин заставила ее выпить еще немного успокоительного питья, утешила парой пошлостей и постаралась поскорее удрать. Предлог у нее был: простуда Этель перешла на грудь, начался жар. Кэтрин не хотелось оставлять ее надолго одну.
С Этель сидела прачка Агата. Время от времени она смачивала губы старухи ложкой разбавленного водой вина, но больше ничем помочь ей не могла. Этель была практически без сознания, каждый вдох давался ей с огромным трудом.
– Я послала за священником, – всхлипнула Агата и утерла глаза краем передника. Ее двойной подбородок дрожал – Я не знахарка, но уж эти признаки мне известны. Бедняжка!
Кэтрин взглядом заставила прачку замолчать, села рядом с Этель и взяла ее здоровую руку в свою. Как быстро ухудшилось ее состояние!
– Этель?
Веки дрогнули, пальцы слегка сжались.
– Кэтрин… – прошептала Этель, сглотнув.
– Я здесь. Береги силы. Агата послала за священником.
Лицо Этель скривилось.
– Ты знаешь, что мне не нужен священник.
– Знаю, но всем остальным будет приятнее, если ты причастишься.
Этель издала странный звук – не то смех, не то попытка набрать воздух в легкие, затем схватила Кэтрин за рукав и потянулась к ней.
– Он погубит тебя, если ты не побережешься. – Она облизнула губы – Я видела во сне человека на гнедой лошади. Он опасен для тебя и для Оливера. Будь очень осторожна.
Старуха, задыхаясь, откинулась на подушку. Ее губы посинели.
– Лежи спокойно, Этель, не… Но Этельреда продолжала свое:
– Там были темнота и вода. Ты не должна приближаться к нему!
– Не буду, клянусь, не буду, – откликнулась Кэтрин, отчаянно стараясь успокоить старую женщину. Этель боролась за дыхание, ее грудь трепетала, пальцы сжимали руку Кэтрин, как птичья лапа.
Прибежал священник, кинул на Этельреду один только взгляд и принялся читать отходную с такой скоростью, что посыпавшиеся из него латинские фразы с трудом понял бы даже другой священник.
Когда он провозгласил «аминь», Этель упала на Кэтрин, елей стек по ее лбу на морщинистую щеку, как слеза.
Кэтрин прижала к себе тело, склонила голову на застывшую грудь. Пахло ладаном и смертью. Агата всхлипывала из-под молитвенно сложенных рук, священник тихо бормотал. Звуки латыни придавали обряду торжественное спокойствие.
Кэтрин слышала их, но не понимала. Она оторвалась от тела, скрестила руки Этель на груди и закрыла ее одеялом. Тело еще пылало жаром, и это создавало иллюзию жизни. Можно было подумать, что старая женщина просто спит, если бы не полная неподвижность груди.
– Я сделаю все, что необходимо, – спокойно и деловито сказала Кэтрин священнику.
– Я помогу вам, госпожа, – всхлипнула Агата. – Она была моей доброй подругой, благослови Господи ее бедную душу.
Кэтрин молча кивнула, отвернулась и вышла во двор, чтобы вдохнуть резкого февральского воздуха. Блестели лужи, из овечьего загона у стены поднимался пар от дыхания животных. Кто-то невидимый бил молотом и насвистывал за работой. Еще утром все это было так обычно, так привычно, но теперь казалось таким странным, словно сквозь толстое зеленое стекло окна.
Спокойствие вечера нарушил звонкий галоп: во двор влетел гонец на усталой лошади. Он разбрызгал лужи, сломав дрожащий на их поверхности свет, и рывком осадил коня недалеко от хижинки Этель. Подскочивший конюх принял поводья, а Кэтрин поймала себя на том, что пристально вглядывается сквозь сгущающиеся сумерки в скакуна – не гнедой ли это из видения Этель? Потом она придет в себя и займется делами, но пока горе служило достаточным оправданием ее поведения.
– Победа! – возвестил гонец, соскакивая с седла. – Линкольн наш, король Стефан взят в плен. Было большое сражение, и мы рассеяли его армию, как солому по ветру!
Хлопнув конюха по плечу, гонец побежал по направлению к замку.
Кэтрин проводила его взглядом. Слова звенели в ушах, но она не понимала их смысла. Это было нечто слишком большое, слишком важное, чтобы осознать сквозь бурю поднявшихся эмоций. Пока она уловила только одно: Оливер, как и предсказывала Этель, вернется. Но радость была омрачена.
– Почему ты не могла подождать? – проговорила она через плечо в сторону комнатки Этель и так испугалась поднявшегося в душе гнева, что моментально поправилась:
– Прости, я не это имела в виду, – шепнула она, зная, что говорит неправду, уже в то мгновение, когда открыла рот. Она имела в виду именно это, сколько ни отрицай. Кэтрин подняла лицо к серому вечернему небу.
– Скажи, кто теперь наставит меня?!
Ее глаза наполнились слезами, влага брызнула и потекла через край. Молодая женщина зарыдала.
В начале дня Оливера сняли с дежурства и проводили в капеллу замка, чтобы опознать тело Гавейна.
– Я велел ему держаться рядом, но он зашел в какой-то дом в одиночку и был убит горожанином, который остался защищать свое добро. – Рэндал де Могун развел руками, словно снимая с себя возможные обвинения.
На скулах Оливера заходили желваки. Где-то в глубине души он ожидал, что произойдет нечто подобное. Рыцарь смотрел на безжизненное тело Гавейна с горем, гневом, но без тени сомнения.
– Где это случилось?
– Вниз по холму от Минстера. Дом уже рухнул. На тростниковую крышу упала искра с другого здания, и пламя вспыхнуло так быстро, что я едва успел выскочить. – Де Могун показал красный ожог на кисти правой руки и дырку в тунике. – Не смотри на меня так, я не нянька. Скажи спасибо, что я вынес его тело из проклятого места, а не бросил там гореть.
Оливер не сводил глаз с посеревшего лица Гавейна, с ужасной раны в горле, через которую вытекла вся жизнь.
– Я ругаю тебя за то, что ты вообще потащил его за собой, – холодно сказал он, – и себя за то, что позволил ему идти.
– Отправляйся пасти овец, Паскаль! – взорвался де Могун, крепко стиснув руки на кожаном поясе. – Он был достаточно взрослым, чтобы знать, на что идет!
Оливер перевел взгляд с разрубленного горла Гавейна на сузившиеся по-волчьи глаза де Могуна.
– Интересно, насколько он это знал.
– Ха! Он мертв, так что нет смысла интересоваться, если только не хочешь и себе пустить кровь. Он рискнул, он умер, упокой Господи его слепую душу!
Де Могун повернулся на пятках и быстро вышел из капеллы, даже не задержавшись, чтобы зажечь свечу.
Оливер поглядел ему вслед и в сердце своем отрекся от долга по отношению к Рэндалу де Могуну. Он сильно сомневался, что «слепая душа» Гавейна легко найдет покой, учитывая конец, который постиг его смертное тело.
ГЛАВА 16
Огонь угасал; от него осталось едва заметное красноватое свечение, чтобы согреть полуночный час. В комнатке, которая прежде принадлежала Этель, лежали в плотном объятии Кэтрин и Оливер, впивая жар тела друг друга и наслаждение от присутствия живой плоти, которая радостно утверждала себя любовной игрой.
– Я боялась за тебя, – призналась Кэтрин, пробегая пальцами по рыжевато-золотистому пушку на груди рыцаря. – В последние дни перед смертью у Этель было несколько очень странных видений. Правда, она клялась, что с тобой ничего не случится, но я боялась ей верить, потому что в остальных ее словах не было никакого смысла.
Молодая женщина почувствовала, как Оливер пожал плечами.
– Ты говорила, что у нее был жар. Скорее всего, она просто бредила в своих снах.
– Да, наверное, – с сомнением откликнулась Кэтрин скорее для того, чтобы согласиться с ним, чем исходя из собственного убеждения. – Но она сказала, что ты вернешься в сиянии королевского венца, и оказалась права. Я ведь увидела, как ты въезжаешь во двор замка в числе прочих стражников, охраняющих короля Стефана. А раз он пленник, то Матильда будет королевой.
Рыцарь неопределенно фыркнул.
– Помнится, когда я был ребенком, некоторые женщины просили ее погадать им, только я всегда считал это чепухой, ну, как ее узлы. Уверен, что она давала хорошие советы, только мне казалось, что в этом больше мудрости, чем предвидения. – Оливер приподнял голову, чтобы взглянуть на Кэтрин. – А что еще она видела?
– Трудно сказать. Я не знаю. – Кэтрин слегка нахмурилась и, запинаясь, повторила предостережение Этель относительно гнедой лошади, тьмы и воды. – Но что именно мерещилось ей, она не сказала… уже не могла, потому что умирала.
Рыцарь погладил ее по руке и на некоторое время замолчал.
– Половина воинов графа Роберта ездит на гнедых конях. Тот же Джеффри Фитц-Мар, например. Не могу представить, чтобы он представлял для тебя хоть какую-нибудь угрозу.
Кэтрин теснее прижалась к Оливеру, впитывая каждой клеточкой такие успокоительные запах и тепло его тела, и тихо пробормотала:
– Конечно, нет. Я сама знаю, что это ужасно глупо, но в последнее время было столько смертей и бессмысленных разрушений, что поневоле отскакиваешь от каждой тени.
Она так стиснула пальцы на волосках, покрывавших грудь рыцаря, что он поневоле вздрогнул и зашипел.
– Единственное бессмысленное разрушение – это то, чем ты сейчас занимаешься. – Слова прозвучали скорее нежно, чем игриво.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37
 вино массандра в магазине Декантер 
Загрузка...



загрузка...

А-П

П-Я