Качество, суперская цена 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

толстые дубовые бревна подпирали крышу длинного дома из двух комнат с сеновалом наверху, который использовался как спальня. Первая комната, собственно таверна, была самой большой. Во второй обычно держали припасы и прочие вещи, но сейчас их убрали в мазанку и под плетеный навес, чтобы освободить место для гостей, которые собирались остаться на ночь. Пол был густо усыпан сеном. Ширмы из ивовых ветвей, которые обычно отделяли животных, образовывали узкие загончики, создававшие видимость отдельных помещений.
Кэтрин завернула Розамунду в одеяла и положила ее в ясли недалеко от входа, полные ароматного сена. Малышка не спала и приветствовала мать улыбкой, показав едва начавшие прорезываться из десны два зубика, затем завозилась и закричала, требуя, чтобы ее взяли на руки. Кэтрин села на стульчик для дойки рядом с яслями и провела приятную минутку, качая дочку на коленях. Очень скоро Розамунда научится сидеть. Маленькие ручки постоянно пытались добраться до разных вещей, а темные глазки внимательно за этим следили.
Сначала Оливер и Розамунда опасались друг друга. Малышка сперва даже показывала, что ей не нравится любой мужской голос. Ничего удивительного: ведь ее отец постоянно кричал на Кэтрин; но постепенно ее тревога уменьшилась. Теперь она даже гукала Оливеру и тянула ручки, чтобы ее подняли. Оливеру в свою очередь потребовалось преодолеть мужской страх перед таким крошечным созданием, не говоря уже о более личной неуверенности, связанной со смертью первой жены и ребенка.
– Она родила девочку с темными волосами и глазами, но холодную и неподвижную, – сказал он, глядя на Розамунду, которую покачивал здоровой рукой. Его глаза влажно блестели. – Прошлое словно ожило. Она могла бы быть моей.
– Она твоя, – ответила Кэтрин, сглотнув слезы и обнимая его.
С этого момента Оливер и Розамунда чувствовали себя в обществе друг друга более уютно.
– Настолько уютно, насколько вообще бывает мужчинам и женщинам в присутствии друг друга, – проговорила молодая женщина вслух, расстегивая платье, чтобы покормить дочку. – Я понятия не имею, о чем он думает, пока он мне не скажет, и даже не уверена, что хочу это знать.
Единственным ответом Розамунды было то, что она жадно схватила ртом материнский сосок.
– Твой отец не мог замолчать ни на минуту, – тихо продолжила она, глядя на сосущую малышку. – Если воцарялась тишина, он продолжал болтать, как сорока, лишь бы не нужно было остановиться и оглядеться вокруг.
Она пригладила тоненькую шапочку шелковистых черных волос Розамунды и нежно добавила:
– А твой новый отец, кажется, слишком много хмурится.
– Зато у тебя всегда есть возможность развеять мое мрачное настроение ласками, – проговорил с порога Оливер. Он стоял, прислонившись к притолоке, и наблюдал за ней.
Кэтрин слегка вскрикнула и круто повернулась.
– И давно ты тут стоишь? – возмущенно спросила она.
– Достаточно давно, чтобы насладиться зрелищем, – улыбнулся он и медленно двинулся вперед, не сводя взгляда с ее обнаженной груди. – Если ты не можешь догадаться, о чем я думаю, Кэтрин, дорогая, то ты совершенно безнадежна.
– Я могу угадать желания твоего тела, – ответила она, густо покраснев, – а теряюсь только перед твоими мыслями.
– Сейчас они полностью совпадают, – сказал он, – и полностью твои без всяких оговорок.
Кэтрин рассмеялась. Под сердцем у нее потеплело.
– Без всяких оговорок? – повторила она, отнимая сонную Розамунду от груди и устраивая ее, полностью довольную, в яслях.
– Ты же умная женщина, причем ставшая в десять раз умнее, – пошутил он, хотя немного и всерьез. – Тебе не нужно спрашивать.
– Я не спрашиваю, я приглашаю.
Сено, смявшееся под их телами, приятно пахло летом. Было желание и была сдержанность, страсть провоцировалась смехом, быстрыми поцелуями и любовной игрой. Кэтрин это было бальзамом на все еще болезненные раны. Для Луи она являлась развлечением, добычей. Он жадно пожирал ее отклик, и его игра таила в себе опасность. Теперь же она была невинной и радостной, без всякого расчета. Оливер никогда не потребовал бы, чтобы она кричала из-за него.
А Оливер черпал уверенность из ее энтузиазма и очевидного наслаждения. Луи де Гросмон мог оставаться где-то на уровне его подсознания с насмешками по поводу того, что именно его предпочла она в Рочестере, что он – отец ее ребенка и что ему довольно щелкнуть пальцами, чтобы она прибежала обратно, но теперь Оливеру было все равно. Пусть Кэтрин выбрала в Рочестере Луи, но теперь она решила иначе, и это была победа.
Смех и крики в соседней комнате внезапно усилились. Кэтрин, задыхаясь, приподнялась; ее плат сбился на бок, а обе груди обнажились.
– Это свадьба, – пробормотал Оливер. – Годарда и Эдит провожают на брачную ночь.
Его туника валялась в скомканном виде на соломе, рубашка была развязана.
– Хочешь присоединиться к остальным и пожелать им счастья?
– Разве они не обойдутся без нас? – Она принялась лениво выбирать солому из его волос. До них долетел отрывок несколько неприличной песни, которой провожали восхождение невесты и жениха на сеновал: что-то про руку в птичьем гнезде.
– По-моему, в данном случае прекрасна обойдутся. – Оливер оглянулся через плечо в сторону шума и поморщился, затем опять припал к молодой женщине и сжал ее грудь здоровой рукой. – Но мы вполне можем пожелать им счастья собственным примером.
Луи встретил Роксану в банях в Кесарии. Ее отец был крестоносцем, и от него она унаследовала чуть зеленоватые глаза и рыжевато-каштановые волосы. Ее мать была коренной сирийкой, и именно от матери ей достался в наследство банный домик между гаванью и дворцом архиепископа.
Она была вдовой, была богата и самостоятельно вела свои дела, но, несмотря на уверенный вид, оставалась уязвимой и прожила в одиночестве достаточно долго, чтобы горе успело утихнуть и не мешать возникновению интереса к красивому пришельцу с хищными глазами и гибким, худощавым телом. Он лежал на столе, пока одна из служанок умащала его маслом, и лицо его выражало чувственное удовольствие. Роксана удалила служанку незаметным движением кисти и продолжила умащение сама.
Через час они стали любовниками, а через неделю Луи переехал из ночлежного дома у Яффских ворот в ее апартаменты. Через месяц они поженились. У нее не было причин сомневаться, когда он сообщил ей, что не имеет никаких связей в своей родной стране.
ГЛАВА 28
РУАН, НОРМАНДИЯ, ВЕСНА 1149 ГОДА
Она была молода, испугана и рожала своего первого ребенка среди чужих. Ее густые светлые волосы потемнели от пота, а голубые глаза остекленели от боли. Она корчилась на родильном кресле с широко разведенными бедрами, и солома под ней пропиталась околоплодными водами.
– Теперь уже недолго, – утешала ее Кэтрин, обняв девушку за плечи. – Выпей вот это, чтобы поддержать силы и помочь утробе работать.
Девушка послушно поднесла чашу к губам и только слегка поморщилась, почувствовав привкус на нёбе. Если учесть, что ей было всего шестнадцать, она держалась очень храбро. Ее звали Хикенай, но, поскольку никто, кроме англичан, не мог выговорить это имя, то называли просто Белль. Принц Генрих привез ее два года тому назад из своего юношеского набега на Англию, когда им обоим было по четырнадцать лет. Юркнув под простыни, она взлетела от кухонной служанки до королевской горничной.
Были завистники, которые осуждали возвышение Белль, которые считали неподобающим, чтобы простая саксонская девка делила постель с принцем, но Кэтрин она нравилась. Белль не отличалась особой красотой или грацией, зато обладала отзывчивым сердцем, лишенным всякой злобы, и Кэтрин всей душой потянулась к этой, такой юной и такой ранимой девочке.
Снаружи колокола руанского собора прозвонили вечерю; золотые солнечные лучи струились сквозь ставни на приготовленную у огня колыбельку и медный тазик, в котором предстояло выкупать новорожденного. Служанка незаметно перемещалась по комнате, грея полотенца и пеленки, чтобы приветствовать появление на свет первого ребенка Генриха Плантагенета.
За шесть лет, пролетевших с того момента, как они покинули Англию, Кэтрин удалось преодолеть тоску по дому, вернувшись к ремеслу повитухи и целительницы. При полной поддержке королевского двора дела пошли живо. Оливер не сказал ничего, только нанял на место Годарда крепкого фламандца. Была у них и служанка, которая заботилась о Розамунде, когда Кэтрин отлучалась по делам.
– Пропихивай ребенка вниз, – подбодрила она Белль, когда очередная потуга свела чрево девушки. – Да, вот так.
Белль застонала от усилия. Молодым женщинам всегда труднее, подумалось Кэтрин. Их плотные крепкие мышцы больше норовят удержать все внутри, а не выпустить наружу, поэтому схватки длятся чуть ли не вдвое дольше, чем у женщин, которые рожают второго или третьего ребенка.
В течение следующего часа она продолжала утешать и понукать свою подопечную, и наконец была вознаграждена появлением головки в родовом выходе.
– Теперь тихонько, – пробормотала она, слегка поводив рукой вокруг головки, чтобы распутать пуповину, захлестнувшуюся вокруг шейки. Слипшиеся от околоплодной жидкости волосики были темно-коричневыми, но, когда высохнут, станут ярко-рыжими, как у настоящих Плантагенетов. По команде Кэтрин Белль снова потужилась, и ребенок выскользнул из ее тела прямо в ждущее его полотенце.
– Мальчик, – радостно улыбнулась Кэтрин, слегка обтирая ребенка мягким льном, и новорожденный тут же испустил громкий протестующий вопль. – Крепкий малыш для тебя и лорда.
Всхлипывая от наплыва чувств и пережитых усилий, Белль протянула руки за сыном, взяла его и стала ловко укачивать, поскольку научилась этому давно, будучи старшей из восьми детей. Кэтрин следила за их первой встречей, и ее глаза пощипывало. Она уже утратила счет младенцам, которым помогла появиться на свет за прошедшие годы, и все они принадлежали другим женщинам. Казалось, прошла целая вечность с тех пор как она держала на руках Розамунду.
Она знала способы снизить вероятность беременности и, пока Розамунде не сравнялось три года, пользовалась кусочками мха или льняными тряпочками, смоченными в уксусе. Но с тех пор миновали еще три года – и без всякого результата. В этом месяце менструация запаздывала уже на неделю, но такое несколько раз случалось и прежде, и каждый раз оказывалось ложной надеждой. Отсутствие беременности не представляло никакой проблемы для Оливера: наоборот, он был доволен, что ей не грозит риск, связанный с деторождением, но Кэтрин каждый раз встречала месячные с острым разочарованием. Может быть, ребенок Белль окажется добрым предзнаменованием; может быть, на этот раз все будет иначе.
Она умело удалила послед и поудобнее устроила мать с ребенком для приема неизбежного потока посетителей, которые появятся сразу, как только весть о благополучном разрешении выйдет за дверь спальни.
Первым появился Генрих. Он ворвался в комнату, как буря. В отличие от отца принц не был ни высок, ни красив, но обладал такой мощной притягательностью и энергией, что буквально ослеплял. До шестнадцати лет ему не хватало месяца, но никто не воспринимал его как зеленого юнца, а только как будущего короля.
Генрих чмокнул Белль в каждую щеку и выхватил из ее рук ребенка, чтобы поднести поближе к свечам.
– Ха! Рыжий, как и я, – довольно заметил он и с родительской гордостью начал вглядываться в сморщенное личико.
Его госпожа на кровати устало, но торжествующе улыбалась. Что бы ни принесло будущее, она навсегда останется матерью первого сына.
Держа ребенка на руках, Генрих повернулся к Кэтрин и широко ухмыльнулся:
– Знай, что у тебя всегда будет работа, пока тебе этого хочется.
– Значит ли это, что вы собираетесь лично взять на себя заботу об этом, сир? – ответила Кэтрин, улыбнувшись в ответ.
Он рассмеялся и сунул малыша матери.
– Человек планирует, а небеса располагают. Тем не менее вряд ли это окажется особенно сложным.
Принц, находящийся в превосходном расположении духа, щедро расплатился с Кэтрин и вдобавок снял со среднего пальца и вручил ей роскошное золотое кольцо с гранатом.
Кэтрин, которая сама была в прекрасном настроении, вернулась вдоль укреплений башни к маленькому домику у внешней крепостной стены, где жила вместе с Оливером. Уже издали она услышала раскатистый хохот и, завернув за угол, натолкнулась на свою шестилетнюю дочку, которая тупым копьем атаковала молодого Ричарда Фитц-Роя. Он отбивался от нее щитом, а его пес прыгал вокруг и громко лаял на обоих, усиленно колотя хвостом. Оливер, прислонившись к притолоке, наблюдал за этой сценой с одобрительной улыбкой.
– Так вот как ты проводишь время, когда меня нет поблизости! – шутливо возмутилась Кэтрин.
Розамунда резко повернулась; ее черные волосы в весеннем солнце отливали, как вороново крыло.
– Ричард учит меня сражаться копьем! – Голос девочки звенел от возбуждения, щеки пылали, делая темные глаза еще темнее и ярче, чем обычно. По быстроте и грациозности она ничуть не уступала отцу, унаследовав заодно и смертельную дозу его сверкающего, но и ядовитого, как ртуть, очарования.
– Оно тупое, – быстро вставил Ричард – Ей ничего не грозит.
Кэтрин теперь едва доходила ему до груди. Черты его лица быстро становились взрослыми, а на подбородке уже проявились первые признаки будущей бороды. За последний год голос стал басовитее, талия, и без того не отличавшаяся полнотой, уже. Глядя на него, Кэтрин уже с трудом вспоминала маленького мальчика, который будил своими кошмарами женщин графини в Бристоле после налета на Пенфос.
– Учиться сражаться гораздо приятнее, чем прясть шерсть или шить, – кивнула Кэтрин, подавляя улыбку, и потрепала косматого темно-рыжего пса. – Ричард, тебе будет приятно узнать, что принц Генрих только что сделал тебя двоюродным дедом. Белль родила прекрасного сына.
Лицо юноши вытянулось.
– Поздравляю его, но ребенок вполне может называть меня «кузеном». Не хочу быть ни чьим «двоюродным дедом», пока не впаду в маразм.
– Что такое маразм? – немедленно осведомилась Розамунда.
– То, что случается, когда становишься старше двадцати, – ответил Оливер.
Розамунда посмотрела на него, прищурившись.
– Это значит, что ты уже в маразме?
– Об этом спроси лучше маму, – улыбнулся он Кэтрин. Девочка сморщила лобик.
– Не обращай внимания, – посоветовала ей Кэтрин. – Твой папа шутит. Когда кончишь учиться на амазонку, отнеси, пожалуйста, в зал кувшин с сиропом для горла даме Квинхильде.
Розамунда состроила гримаску, прикидывая, не взбунтоваться ли, но затем раздумала затевать мятеж и кивнула головой. С Ричардом играть забавно, но не меньше ей нравилось следить за тем, что происходит в зале.
Кэтрин дала ей кувшин с сиропом и проводила глазами; Ричард пошел вместе с девочкой, потому что у него тоже были дела в том направлении. Малышка осторожно несла свою ношу, пряди ее темных волос мотались при ходьбе. Кэтрин покачала головой и улыбнулась, чувствуя, как всю ее душу пронзает любовь.
– Девочка быстро подрастает, – тихо сказала она Оливеру.
– Слишком быстро, если учитывать мой «маразматический» возраст, – согласился он, сев на их общее ложе.
Кэтрин покосилась на рыцаря, испытывая искушение сообщить, что ее месячные задерживаются, так что может появиться другой ребенок и еще один шанс проследить, как он развивается от беспомощного младенца до упрямого независимого подростка, но тут же отвергла эту мысль. Еще слишком рано. Кроме того, учитывая неприязнь Оливера к любым вопросам, связанным с родами, наверное, лучше будет держать его в неведении, пока она сама окончательно не убедится, а это может занять несколько месяцев.
Кинутый ею взгляд встретил точно такой же его, словно Оливер тоже решал, стоит ли говорить. Кэтрин видела, что он бессознательно потирает левый локоть. Спустя шесть лет после ранения он достаточно неплохо владел рукой и мог даже недолго держать обтянутый кожей щит нормального размера, но временами локоть еще побаливал. Когда Оливер тер его, это означало, что либо кость ноет, либо у него что-то на уме. Судя по тому, как он посмотрел на нее, скорее второе.
– Что случилось? – спросила она.
– Ничего, – покачал головой Оливер, но лицо его не смягчилось, и он по-прежнему растирал локоть. – Принц Генрих сказал что-нибудь, когда ты его видела?
– Ничего особенного; только то, что он доволен ребенком и что я обеспечена работой до конца жизни. А что?
Она сдвинула три ленты для волос Розамунды, прялку с небольшим количеством аккуратно спряденной шерсти, тряпичную, набитую войлоком куклу и села рядом.
– Он ничего не сказал про Англию?
– Нет. – Кэтрин проницательно посмотрела на Оливера. – Надеюсь, он не замыслил набег типа последнего?
Два года назад Генрих вбил себе в голову идею пересечь Пролив с небольшой армией друзей и наемников. Это был плохо спланированный налет, вдохновленный юношеским задором, но мало чем еще. Оливер совершенно ничего не мог придумать, потому что любые призывы к благоразумию принц воспринимал как намеренное промедление стариков, переживших собственную храбрость. Оливеру тоже тогда крепко досталось. Он был постоянным квартирмейстером, ответственным за обеспечение солдат и двора припасами как дома, так и в походе. Два года назад Генрих наплевал на протесты Оливера, предупреждавшего, что они недостаточно подготовлены, и отправился предъявлять права на Англию, словно собирался играть в шары на летнем празднике.
«Вторжение» обернулось бесспорным поражением; деньги и припасы таяли быстрее, чем летний туман. Просьбы, обращенные к матери и графу Роберту дать средства, чтобы расплатиться с солдатами, были встречены твердым отказом, чтобы преподать Генриху урок. Правда, урок был воспринят несколько иначе, чем они надеялись, потому что четырнадцатилетний принц обратился за деньгами к другому дяде, королю Стефану. Захваченный врасплох, но и позабавленный такой откровенной наглостью, Стефан деньги дал, но с условием, чтобы Генрих немедленно покинул Англию. Принц так и сделал, несколько сбив спесь, но не смирившись.
– Теперь он на два года старше и мудрее, – сухо сказал Оливер. – Шестнадцать лет – это ближе к мужчине, чем к мальчику. Я знаю, что Генрих вполне еще способен заставить меня выдирать волосы, однако знаю и то, что он учится на своих ошибках.
Кэтрин взяла куклу дочери и посмотрела на ее плоское лицо. Розамунда сама вышила его коричневой шерстью. Для пятилетней девочки, какой она была тогда, получилось совсем неплохо.
– В шестнадцать остается еще многому научиться, – проговорила она, – и часто это происходит за счет других.
Оливер пожал плечами.
– На этот раз он плывет не под своими парусами, по крайней мере, не только под своими. Вмешались король Дэвид Шотландский и Раннульф Честер. Кроме них, его поддерживают собственные рыцари, и он официально поднимает оружие против Стефана. – Он прекратил растирать руку и оперся на колени. – Он входит в возраст, дорогая Кэтрин, и если он сейчас не сумеет покорить Англию, то не сумеет никогда. Но, Господи помоги мне, предстоят тяжелые времена. Знаешь, сколько кварт пшеницы и бушелей овса нужно, чтобы прокормить даже небольшой отряд в поле в течение недели?
Кэтрин покачала головой и обхватила его рукой за талию. Она видела, что его мысли уже поглощены расчетами: губы Оливера безмолвно шевелились.
– Нет, но я знаю, что ты способен собрать все необходимое, если Генрих предоставит тебе такую возможность, – сказала она, чтобы поддержать его, а еще потому, что это была правда. – Сколько у тебя времени?
– Что? – заморгал Оливер. – А, я пока еще не знаю. Генрих слишком торопился взглянуть на своего сына, чтобы поставить меня в известность, но имею все основания думать, что сегодня я уже буду знать.
– Англия, – пробормотала Кэтрин, устремив взгляд за дверь хижины. Во многих отношениях жизнь в Руане ничем не отличалась от жизни в Бристоле. Оба города были крупными портами, и торговля их зависела от рек. Основным языком был французский, как и в Англии, но многого ей здесь недоставало. Мягкого западного ветра с дождями из Уэльса, ячменного золотого эля с бузиной, овсяных лепешек, пахнущих медом и усыпанных маком. В Нормандии редко растили овес, разве что для лошадей, и всех, кто его ел, считали грубой деревенщиной.
– Мы с Розамундой пойдем с тобой, – твердо сказала она. Два года тому назад принц объявил поход без всякого предупреждения. Устраивать лагерь для тех, кто идет следом за армией, было некогда, – может быть, к лучшему, как оказалось теперь, – но сейчас все будет иначе. Если Генрих собирается пройти посвящение в рыцари и всерьез бороться за корону, те, кто пойдут за ним, не появятся в Нормандии долго.
Оливер неожиданно сделал бесстрастное лицо.
– Не уверен, что это мудро.
– Я тоже не уверена, но ты не переубедишь меня, – быстро ответила Кэтрин, прежде чем он успел привести дюжину причин, по которым ей следовало остаться. – Мне хорошо здесь, пока хорошо тебе, но Руан не мой дом… и не твой. Как давно ты слышал английскую речь, если не считать пристани, где разгружаются купцы из Лондона?
Оливер коротко махнул рукой в знак неохотного, но все-таки согласия.
– Мне хотелось бы, чтобы Розамунда, когда вырастет, говорила на двух языках, но пока она может попросить по-английски только вина и еще выругаться.
– Неправда! – со смехом вознегодовал Оливер.
– Хорошо, неправда, – уступила Кэтрин, – но я скучаю по Англии и хочу вернуться домой.
Оливер покачал головой.
– Дорогая, мы почти все время будем в дороге, – сказал он, – и можем очутиться в опасности. Я не хотел бы видеть вас с Розамундой в числе тех, кто сопровождает армию. Здесь у вас, по крайней мере, есть жилье и место в мире.
– Да, – медленно кивнула Кэтрин, – да, жилье у нас есть. Но дом там, куда стремится сердце. Я не хочу расстаться с тобой на многие месяцы. – Она нахмурилась – Ты хочешь, чтобы я осталась, потому что беспокоишься обо мне, но я хочу пойти именно потому, что боюсь за тебя.
– У тебя мало оснований бояться, – возразил Оливер, помахав левой рукой. – Разве похоже, что я попаду в первые ряды битвы?
– Возможно, нет, но ты и сам не хуже меня знаешь, как можешь оказаться в бою. Например, ждешь с обозом, а враг прорывается, и ты неожиданно попадаешь в самый центр битвы.
– Тем больше оснований для моей жены, чтобы держаться подальше. Если на обоз нападут, то все женщины или дети становятся общей добычей.
Кэтрин рассеянно отметила, что Оливер назвал ее женой: это было принято уже так давно, что все в Руане считали их законной парой, а Розамунду – их дочерью. Но она не была женой и сохраняла право выбора. Ей хотелось подчеркнуть это, но она придержала язык, потому что иначе разбередила бы и так едва зажившую рану.
– Пугай меня сколько хочешь, – сердито ответила она, – но ты меня не остановишь. Когда ты отплывешь в Англию, мы с Розамундой будем с тобой.
Оливер тяжело вздохнул.
– Упряма, как мул, даже хуже.
– Вот именно.
Кэтрин поняла, что выиграла. В его глазах была покорность и, может быть, искорка гордости. Но, если бы она успела поведать о предполагаемой беременности, ни о чем подобном можно было и не мечтать. Жена она ему или нет, но он запер бы ее на самом верху башни Руана на все девять месяцев. Она не собиралась лгать, но и не могла устоять перед грехом умолчания.
– Кроме того, – сказала она не столько ему, сколько себе, – если опасность станет слишком велика, мы с Розамундой всегда успеем уйти в Бристоль. Там мы окажемся в безопасности, а Эдон и Джеффри с радостью нас примут.
– Не сомневаюсь, – откликнулся Оливер, но в его глазах снова появилось отвлеченное выражение. Интересно, что он вспомнил благодаря ее словам о жизни в Бристоле? Теперь все изменилось. Граф Роберт умер от воспаления легких спустя несколько месяцев после набега принца Генриха, и его место занял старший сын, Филипп. Положение Оливера при дворе Генриха упрочилось: теперь он был обязан одному принцу, а не дому Глостеров. Визит в Бристоль будет болезненным.
Но Оливер думал не о Бристоле.
– Я не буду пытаться вкатить камень на гору и останавливать тебя, – сказал он. – Но что если…
Он прикусил нижнюю губу и взглянул на нее внезапно потемневшими и сузившимися серыми глазами:
– Что если ты снова встретишь Луи?
Вопрос застиг Кэтрин врасплох: словно сухая трава полыхнула от случайной искры. Не страх потерять ее при налете на обоз заставлял его протестовать против желания уйти с ним, а страх лишиться ее из-за Луи.
– Он для меня меньше, чем ничто, – произнесла женщина со всей страстностью, на которую была способна. Они часто возвращались к этому, хоть и без слов. Она повернула рукой его лицо к себе и сказала у самых губ:
– Ты – мой мир. Да, я думала, что любила его когда-то, но все это было обманом, и я давно уже переросла все пустые ловушки, которые он расставлял.
Оливер отвел руку Кэтрин со своего лица, сжал пальцы и поцеловал ее. Она ощутила и страсть, и тревогу, и сама поцеловала в ответ, признавая его право на обладание, а затем вырвалась.
– Ты должен верить мне, Оливер. Иначе наша совместная жизнь не стоит ничего.
– Я верю тебе, – сглотнул он. – Я не доверяю только ему. Например… например, он потребует Розамунду.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37
 полусухое аргентинское вино 
Загрузка...



загрузка...

А-П

П-Я