https://wodolei.ru/catalog/unitazy/roca-gap-clean-rim-34647l000-podvesnoj-86042-item/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


– Ты видишь многое, верно?
Годард, смутившись, опять повел плечами.
– Я простой человек, госпожа, и вижу только то, что под самым носом.
– Именно это я и имела в виду, – печально улыбнулась ему Кэтрин. – Я…
Она резко оборвала фразу и повернулась, прерванная появлением крепкого мальчика с ярко-рыжими волосами и блестящими бледно-серыми глазами. Он был одет в запыленную тунику с порванным подолом, но расшита она была золотой нитью, а застежку плаща украшали драгоценные камни.
– Где Оливер, что с ним случилось? – властно спросил мальчик, протолкнулся к носилкам и уставился на раненого рыцаря.
– На него напали наемники, сир, – ответила Кэтрин, дипломатично добавив последнее слово, исходя из единственной догадки, что этот ребенок не может быть ни кем иным, как драгоценным принцем Генрихом. – Он ранен тяжело, но не смертельно.
Мальчик фыркнул и упер руки в бедра. Кисти были квадратные с короткими пальцами и грязными ногтями. Их тыльную сторону густо покрывали красноватые веснушки.
– Кто ты?
Взгляд его был острый и ясный, как стекло. Кэтрин почти физически ощущала вибрацию.
– Мое имя Кэтрин из Чепстоу, сир. Я умею лечить и знаю сэра Оливера.
Мальчик нахмурился.
– Я слышал о тебе.
– Надеюсь, только хорошее, сир, – улыбнулась Кэтрин, но глядя настороженно.
Генрих пожал плечами, словно ее замечание не имело смысла. Позже молодой женщине предстояло узнать, что, привыкнув к постоянным сплетням и слухам, он приобрел к ним отменный иммунитет и всегда предпочитал составлять собственное мнение.
– Когда он поправится?
– Трудно сказать, сир. Сломанным костям требуется несколько недель, чтобы срастись, но они не помешают ему встать через небольшое количество дней. Однако он тяжело ранен в левую руку, и эту рану придется лечить долго, причем неизвестно, насколько он сможет владеть ею после выздоровления.
Мальчик внимательно выслушал и кивнул, но продолжал хмуриться. Между его бровями залегли две глубокие складки.
– Тем не менее он достаточно поправится для того, чтобы сопровождать меня, когда я отправлюсь назад к отцу в Анжу. – Это прозвучало скорее как заявление, чем как вопрос. Ясные серые глаза пытливо смотрели на Кэтрин.
Оливер шевельнулся на носилках.
– Я достаточно поправлюсь для этого, сир, – произнес он, едва шевеля губами и не открывая глаз.
– Я говорил тебе не ходить, – склонился над ним Генрих. – Я говорил, что когда стану королем, ты получишь свои земли.
По губам Оливера скользнула тень улыбки.
– Честь требовала, – пробормотал он.
– Честь чуть не убила тебя, – растерянно пожал плечами мальчик.
– Лучше так, чем бесчестье, сир.
Генрих покачал головой, отступил от носилок и отрывисто бросил Кэтрин:
– Ухаживай за ним хорошо.
– Именно так я и собираюсь сделать, сир, – ответила она, не зная, сердиться или восхищаться его манерами. Десятилетний мальчик вел себя как взрослый.
Генрих едва заметно кивнул ей и исчез так же быстро, как появился.
– Неужели никто не хочет оставить меня в покое? – невнятно произнес Оливер.
– Похоже, что никто. – Кэтрин была благодарна за появление Генриха. Он дал ей передышку, чтобы взять себя в руки, и теперь она могла отвечать спокойно и весьма практично. – По крайней мере, до тех пор пока ты не окрепнешь настолько, чтобы встать и уйти.
На это Оливер не ответил, потому что уже спал.
ГЛАВА 26
Лихорадочный жар Оливера набирал силы и спадал, набирал силы и спадал. Большую часть времени он спал: тело и дух находили убежище в забвении. В покой глубокого сна время от времени вплетались грезы и явь, то прекрасные, то ужасающие, но в основном не поддающиеся осмыслению. Пришел брат, встал над ним и сказал, что он вел себя, как дурак. С ним была Эмма, она согласно кивала головой и держала на руках ребенка. Они не объяснили, почему пришли к такому выводу, полагая, видимо, что ему это известно.
Саймон и Эмма ушли, но он еще слышал, как плачет младенец, и это было странно, ведь он помнил, что ребенок родился мертвым. Была жгучая боль и голос Кэтрин, заставляющий его пить. Он пытался прогнать ее, но не мог шевельнуться. Глоток приготовленного ею питья был горячим и сладким, оставив горький привкус.
Над ним замаячило лицо Ричарда, и в нос ударил запах мокрой собаки.
– Он будет жить, правда? – прозвучал ломкий голос подростка.
– Господи боже мой, ну конечно, – раздался ответ Кэтрин. – Чем больше он спит, тем быстрее выздоровеет.
Ее прохладная рука легла на его лоб. Обшлаг рукава был расшит золотой нитью. Он знал, что она здесь, но не понимал, каким образом, – если только ее присутствие не часть ночного кошмара.
– Это правда, что он убил Рэндала де Могуна?
– Да.
Ее рука погладила лоб, а затем Оливер почувствовал, как на нем заботливо оправляют покрывала. Он хотел сказать, что это неправда, что Рэндал де Могун просто зарвался и погиб чисто случайно на пороге победы, но язык и губы не повиновались ему.
– Он может услышать меня?
– Думаю, что да.
Оливер почувствовал легкое нажатие руки на плечо, – то, которое не болело. Мальчик обратился прямо к нему:
– Я рад, что де Могун мертв, но меня совсем не обрадует, если ты тоже умрешь. Ты должен поправиться, Оливер. Мы скоро едем в Анжу, а ты обещал Генриху, что успеешь поправиться к этому времени.
Кэтрин что-то предостерегающе забормотала, и он улыбнулся бы, если бы мог двигать губами.
– Но это правда, он обещал, – ответил Ричард. – А он до сих пор еще ни разу не нарушил своих обещаний.
Неужели именно это и удерживает его среди живых, обещание? Общая уверенность в том, что он держит свое слово, тогда как все вокруг нарушают свои? Насколько проще было бы повернуться ко всем к ним спиной и уйти в темноту.
– Ни разу, – услышал он Кэтрин; в ее голосе была дрожь. – Но его тело, ум и сердце сопротивляются.
Ему не понадобилось уходить от боли. Она надвинулась и оказалась такой огромной, что принесла с собой собственную тьму.
Когда он снова проснулся, было утро ясного зимнего дня. Он лежал на соломенном тюфяке в комнатке, которая когда-то принадлежала Этель и Кэтрин. В основном очаге горели навозные лепешки; тонкий голубоватый дымок тянулся через отверстие в соломенной крыше. Занавес, закрывающий дверь, был открыт, и Оливер мог видеть обычную суету в замковом дворе. Он на минутку плотно сомкнул веки, затем снова открыл их и убедился, что картина не изменилась. Похоже, что в данный момент он твердо зацепился за реальность.
Уверенность эта тут же подверглась испытанию, потому что до его слуха донеслось воркование младенца. Крики ребенка постоянно примешивались ко всем его снам. Оливер повернул голову и увидел овальную тростниковую корзину. Из ее глубин махал крошечный кулачок и доносилось гуканье. Оставалось заключить, что ребенок так же реален, как все остальное; правда, это не объясняло, почему он сам лежит здесь.
Оливер сделал быструю попытку сесть, но резкая боль и невозможность толком двигаться заставили его зашипеть и снова откинуться на спину. Он ощупал себя свободной правой рукой и убедился, что забинтован от плечей до пояса, а левая рука неподвижно зажата между досочками и подвешена к шее. Ощущение было, как у мухи в паутине.
Рядом с ложем стоял кубок с разбавленным вином. Оливер почувствовал, что умирает от жажды, но напиться, лежа на спине, было никак нельзя.
Он сделал вторую попытку сесть, на этот раз используя в качестве рычага ноги, и это удалось, правда, не без боли. Проблема теперь заключалась в том, что нужно наклониться и поднять кубок. Снова ноги, решил Оливер, и рывком снял их с тюфяка. Встав на колени, он переместился к кубку и даже сумел поднять его. Вставать на ноги он не рисковал, поскольку не доверял собственным силам и чувству равновесия. Пока довольно, что удалось добраться до питья. Оливер сделал долгий торжествующий глоток.
К воркованию младенца примешалась раздраженная нотка, а кулачок замахал с удвоенной силой. Оливер опустил кубок, слегка сместился к корзине и заглянул в нее. Младенец тотчас перестал кричать. Оливер совершенно справедливо связал это с потрясением, а не со своим умением обходиться с малышами. У ребенка были красивые темно-карие глаза, а из-под шапочки выбилось несколько темных локонов. Это так походило на Эмму, что младенец вполне мог оказаться тем, которого он потерял нерожденным. – И кто же мы такие? – поинтересовался Оливер. Малыш открыл рот и проорал ответ изо всех своих силенок, совершенно не обращая внимания на слабые попытки Оливера успокоить его. Рыцарь допил вино и попробовал покачать корзину, но ее обитатель совершенно не собирался униматься. Интересно, подумал Оливер, хватит ли у него сил добраться до двери и позвать на помощь прежде, чем у него лопнут барабанные перепонки.
Он уже собрался предпринять эту попытку, но тут в комнатку влетела Кэтрин, раскрасневшаяся от бега.
– Господи! – выдохнула она. – Я даже не могу сходить в уборную!
Она грациозно нагнулась, заставив Оливера позавидовать этой легкости, выхватила ребенка из колыбели, подтянула к себе ногой трехногий стул и села.
– Хорошо, хорошо, я знаю, что ты голодная – Кэтрин расстегнула ворот платья и дала разгневанному младенцу грудь.
Оливер таращил глаза. Только что яростно махавший кулачок раскрылся, как звездочка, и вцепился в кремовую белизну полной груди.
– Твой? – чуть слышно спросил он.
– Ее зовут Розамунда, – сказала Кэтрин. – И конечно, она моя.
Последнее слово было подчеркнуто так, словно в него вкладывался смысл «только моя». Она очень нежно посмотрела на малышку, а потом – слегка сузившимися глазами – на него, напомнив дикую кошку, которая защищает своего котенка. Но это выражение тут же исчезло, уступив место тревоге.
– Зачем ты встал?
– Мне хотелось пить, а потом твоя дочка решила представиться, правда, не совсем внятно.
– Она проголодалась – Кэтрин поймала уминающую грудь ручку своей. По комнате разнеслось громкое сосание.
– Это я понял.
Оливер еще минутку посмотрел на кормящуюся малышку со смешанным чувством удовольствия и щемящей боли под сердцем. Она могла быть и моей, хотелось сказать ему, но, учитывая настороженность женщины по отношению к ребенку, придержал язык и сосредоточился на том, чтобы вернуться на ложе. Гордость заставила его встать и сделать несколько шагов, но когда удалось сесть на кровать, его уже трясло, и он вспотел.
Кэтрин приложила ребенка к другой груди.
– По крайней мере, ты пришел в себя, – пробормотала она – Целую неделю у тебя был такой жар, что я опасалась, что сможет помочь лишь священник. Принц Генрих приходил каждый день. Он даже распорядился перевести живущую здесь семью в одно из дядиных поместий, чтобы у меня было, где ухаживать за тобой и готовить зелья. Оливер покачал головой.
– Так трудно отделить горячечный бред от яви, что я совершенно ничего не помню, – сказал он, когда дрожь прекратилась и боль в руке и ребрах слегка унялась, но тут же нахмурился. – Я видел тебя в своих снах, но вряд ли отдавал себе отчет, что это на самом деле ты. Кэтрин, что ты здесь делаешь?
Молодая женщина ответила не сразу; все ее внимание было отдано младенцу.
– Разве это не очевидно? – отозвалась она наконец, отняв Розамунду от груди и положив ее на плечо.
– Нет, – осторожно ответил Оливер. – У тебя могла быть сотня разных причин.
– Их не было. – Она ласково похлопала малышку по спинке, встала и подошла к двери, чтобы взглянуть на суету во дворе.
– Где твой муж?
Малышка смотрела на него сытыми сонными глазенками. Кэтрин стояла на пороге, глядя во двор.
– Не знаю. – Ее голос прозвучал холодно и жестко. – Надеюсь, что в аду, но сомневаюсь.
Дыхание Оливера участилось, и одновременно сильнее заныли ребра. А может быть, так билось его разбитое сердце.
– Он опять бросил меня, только на этот раз уже нас. Швырнул волкам собственную плоть и кровь. – Кэтрин прижалась носом к голове малышки – Девочки не нужны, особенно если возвестить всем и каждому, что от такого мужчины рождаются одни сыновья. Жены, которые издеваются над мужчиной, родив девочку, тоже. – Она повернулась; в ее глазах блестели непролитые слезы. – Он оставил нас в осаде солдатами из Оксфорда, поклявшись, что вернется с подкреплением, но я знала, что он не вернется. Я прождала десять дней, а затем сдала крепость, которую доверил ему Стефан, и пришла сюда.
Если бы у Оливера были силы, он подошел бы к ней, но он совсем ослаб. Так много нужно было еще узнать! Он с удовольствием поклялся бы, что обстоятельства и причины ничего не значат, но после Рочестера они имели серьезное значение.
– Твой муж все бросил?
– Он достиг момента, когда решил, что игра не стоит свеч, – слегка пожала плечами Кэтрин. – Быть лордом замка оказалось не то, что он воображал. Выяснилось, что ответственность больше, чем могут выдержать его плечи. Впрочем, в одном мы с ним похожи.
Розамунда заснула. Молодая женщина опустила ее в колыбель и завернула в войлочное одеяло.
– В чем же?
– Нам обоим пригрезилось золото там, где его не было: ему с замком, мне – с прошлыми мечтами. – Она нетерпеливым жестом провела рукавом по глазам. – С ними теперь покончено.
– Но по закону ты все еще его жена.
– Но не по моим убеждениям. – Ее лицо внезапно напряглось от гнева. – Если бы он сейчас вошел сюда и приказал мне следовать за ним, я плюнула бы ему в лицо. Священники говорят, что жена должна подчиняться мужу, ибо так установил Бог. Все, чем она владеет в этом мире, переходит к мужу. Они говорят, что, если она перечит, муж имеет право побить ее. – Кэтрин перевела дыхание. – Ладно, а я скажу, что ни я, ни моя дочь не собираемся жить по таким правилам. Ни одна женщина не должна.
Ее боль и ярость окатили Оливера, как волна, но не заставили вздрогнуть, потому что сам он испытывал похожие чувства.
– Согласен, – сказал он. – Однако, если бы ты осталась со мной, тебе не пришлось бы страдать.
– Он был моим мужем, ты был его пленником. Что мне оставалось?
Розамунда захныкала в корзинке, и Кэтрин наклонилась к ней с ласковым бормотанием.
– Можно было взглянуть, прежде чем прыгать.
– Замечательная вещь – взгляд назад, – резко бросила она. – Когда все уже произошло, всегда очевиднее, что надо было делать.
– А что теперь? – спросил он, взмахнув здоровой рукой. – Ты пришла в Бристоль в поисках убежища, потому что это знакомое место и здесь тебя знают, или ты пришла, чтобы отыскать меня?
Кэтрин оторвалась от корзины и прошлась по комнате, отбрасывая с каждым шагом подол синего платья.
– Я пришла по всем этим причинам, – сказала она наконец и остановилась рядом с ним. – Но главная цель была найти тебя и попытаться как-нибудь исправить зло.
Оливер отвернул голову.
– Мне не нужны твоя жалость или забота, чтобы успокоить чувствительную совесть. Господи Иисусе, я тоже не хочу страдать.
– Я ухаживаю за тобой не из сострадания, глупец! – Глаза Кэтрин вспыхнули. – И вовсе не из-за ощущения вины, хотя, видит Бог, она тяжко гнетет меня. Когда Годард внес тебя на прошлой неделе в зал, ты был на пороге смерти. – Она опустилась на колени рядом с ложем, прикоснулась к забинтованным ребрам и руке, затем взяла здоровую правую руку в свою. – Если бы у меня было хоть немного сострадания, я приглушила бы твою боль и дала тебе уйти. Но я не сделала этого. Я научилась от Луи думать только о себе. Я хотела, чтобы ты жил, потому что хотела жить сама. – Она крепче стиснула его руку, и в ее голосе зазвучала страсть. – Мне хотелось отдать сердце человеку, который не капризничает, как ребенок, и не бегает за другими женщинами, когда диктует похоть. Мне нужен был человек, который держит слово, чего бы это ни стоило. Мне нужен был человек, который будет любить меня от первой искры и до последних угольков. Мне нужен был отец для Розамунды, который научит ее разбираться в людях.
Оливер сглотнул ком в горле.
– Тебе было нужно не так уж много, – нетвердо проговорил он, думая, что с таким красноречием и силой убеждения ей следовало бы командовать войсками.
– Только то, что можешь дать ты, если все это еще сохранилось в твоей душе.
Он опять сглотнул и сплел свои пальцы с ее.
– Помятое и растерзанное, как и я сам, но все остатки принадлежат тебе… и Розамунде.
Поцелуй получился скомканным, но его значение было гораздо выше, чем фактическое исполнение. Он привлек ее к себе здоровой рукой, тогда как она изо всех сил старалась удержать свой вес, чтобы не задеть левую сторону.
– Кэтрин, Кэтрин, – прошептал Оливер, когда их губы встретились и расстались, а затем рассмеялся. – Если это очередной горячечный бред, я предпочел бы не приходить в себя.
– Нет, это наяву, клянусь тебе. – Она прижалась лицом к его рубашке.
– Мне казалось, клялся обычно я. Они снова поцеловались.
– Теперь моя очередь – Кэтрин освободилась от его руки и направилась к своей сумке. – Помнишь это?
Из самых глубин она извлекла любовный узел, сплетенный Этель перед ее последней болезнью. Глаза Оливера расширились.
– Помню, – сказал он, – но по всем правилам он не должен был существовать, потому что я кинул его в огонь.
– Годард вытащил его. Он решил, что ты в будущем можешь пожалеть о своем поступке.
Оливер взял узел, рассмотрел сложный узор, побуревший и почерневший с одной стороны от огня.
– Я обязан Годарду больше, чем смогу отплатить, – пробормотал он.
– Мы оба обязаны ему – Кэтрин дотронулась до любовного узла, затем сжала пальцы, обхватив ими и узел, и его руку. – И Этель.
Произнеся это имя, она обвела глазами комнатку, и ее губы сложились в легкую улыбку.
Оливер почти физически чувствовал, как от амулета и от пальцев Кэтрин в его тело вливаются силы. Пусть жизнь была далека от идеальной, но жить уже явно стоило.
ГЛАВА 27
– Waes Hael! – грянул крик в забитой гостями таверне, и кулаки забарабанили по столам, когда собравшиеся подняли тост в честь улыбающейся невесты и ее чопорного жениха. Ставни тряслись от порывов мартовского ветра, но никто не обращал на это внимания, меньше всего Годард и Эдит, которые праздновали свою свадьбу. Эдит украсила свое алое платье серебряной брошью с гранатами – подарок Оливера, а на столе стоял его дар жениху – каменная фигурка в форме медведя, но с посохом и лицом Годарда.
Эдит превзошла саму себя с последней партией эля, и гости с большим подъемом воздавали хвалу ее умению.
– Понимаю, почему ты решил уйти от меня, – заметил Оливер, осушив чашу. – Сомневаюсь, что с этим сравнится даже самое лучшее французское вино.
– Тогда, милорд, почему бы вам тоже не остаться? – откликнулся Годард. Он сильно раскраснелся, его глаза блестели. Частично это объяснялось воздействием эля его молодой жены, но в основном было вызвано восхищением самой новобрачной.
Оливер улыбнулся.
– Молодой принц наверняка найдет, что сказать по этому поводу, – ответил он. – Кроме того, мой путь в мире еще не пройден.
Почти бессознательно он согнул левую руку, проверяя поврежденные мышцы. С момента его ранения прошло три месяца. Через неделю они с Кэтрин должны были отплыть через Пролив в составе свиты принца Генриха и остаться при его дворе.
Если не считать уплотнений в местах переломов, ребра Оливера неплохо срослись и почти не причиняли ему боли. Левое плечо было еще слабовато, но им уже можно было двигать. Хуже всего оказалась рана в локоть. Меч де Могуна разрезал мышцы, сухожилия и повредил кость. С такими повреждениями ничего не могли сделать даже лучшие лекари страны. Рука не потеряла чувствительности и немного двигалась, но поднять ею он мог только самый легкий и маленький щит, с помощью которого обучали самых молодых оруженосцев, да и то лишь на несколько минут. Кэтрин уверяла, что через несколько недель будет лучше, но оба они знали, что он никогда уже не сможет пользоваться левой рукой, как раньше. Каков бы ни был его путь в мире, он больше не мог идти дорогой солдата.
– Вы останетесь с принцем Генрихом и обеспечите себе будущее, – сказал Годард, понимающе кивнув. – Вот попомните мои слова: вы еще станете самим королевским шерифом.
Оливер рассмеялся и покачал головой. Он знал, что возможно, а что нет.
Прижатая за столом к Оливеру Кэтрин следила за веселыми искорками в его глазах и радовалась его хорошему настроению. Она пережила много трудных дней, когда он страшно раздражался и впадал в ярость из-за увечья, которое не мог преодолеть. Молодая женщина видела, как он старается выполнить и отступает перед простейшими задачами, например, застегнуть пряжку ремня, но молчала и не лезла вперед. Время вылечит, а практика компенсирует. Прошло всего три месяца; он спрашивал с себя слишком много и не прислушивался к голосу рассудка.
Она не считала, что Годард так уж ошибается, говоря о королевском шерифе. Если Оливер действительно захочет, у него будут все возможности продвинуться при дворе принца Генриха.
Оливер заметил ее задумчивый взгляд и поднял брови:
– Мысленно варишь зелье?
Кэтрин потеснее прижалась к нему.
– Несколько.
Она осмелилась кинуть из-под ресниц провокационный взгляд.
– Например? – Его губы сложились в улыбку. Кэтрин покусала указательный палец и сделала вид, что думает.
– Ну, о некоторых говорить нельзя, – сказала она. – Но я хотела бы заметить, что не стоит недооценивать своих возможностей. Принц Генрих ставит тебя очень высоко.
– «Любимый сакс», – криво усмехнулся Оливер.
– Наверное, ты недаром заслужил этот титул и сумел сохранить его, – серьезно проговорила Кэтрин. – Принц терзал меня каждый день, пытаясь узнать, поправляешься ли ты. Через Пролив тебя гонит не просто ребячий каприз; ты действительно ему нужен.
– Каждому принцу нужен собственный шут, – сказал Оливер.
Кэтрин раздраженно прищелкнула языком.
– У тебя повреждена рука, а не рассудок; по крайней мере, я на это рассчитываю, – резко бросила она. – С какой стати, по-твоему, граф Роберт поддержал и одобрил твой переход на службу Генриху? Если ты ответишь «из чувства вины» или «чтобы избавиться от меня», я тебя стукну.
Оливер почесал голову.
– Я считался в свите принца Генриха еще до ранения. Граф чтит обещание и долг. Нет! – ухмыльнулся он, когда ее губы сжались и она грозно схватила со стола ложку. – Послушай меня. Ему очень удобно иметь своего рыцаря в свите Генриха среди прочих анжуйских лордов.
Кэтрин покачала головой. Его глаза блестели; она сильно подозревала, что ее просто поддели. Возможно, все-таки стоит его стукнуть. Во всяком случае ответ свидетельствовал, что его разум по-прежнему остр и что сегодня не «трудный» день.
– Что же, тогда тебе следует извлечь все возможное из этой ситуации, – сказала она, положив ложку и сложив руки на коленях, чтобы избежать искушения.
– Думаю, что так, – серьезно согласился он и поднял чашу, поскольку столы заново обносили бочонком эля и был провозглашен очередной тост в честь жениха и невесты. – Но только не с помощью меча.
– Любой благородный человек или рыцарь может работать мечом, но при этом быть не выше разбойника или слуги, – рассудительно откликнулась Кэтрин. – Мне достаточно вспомнить Луи, чтобы убедиться в этом.
Она наблюдала, как он поднял чашу здоровой рукой и сделал глоток. Движение его горла, натянутая на скулах кожа, легкая медная щетина на челюсти заставили ее настолько поддаться чувствам, что даже защипало глаза. Она прикрыла ладонью его поврежденную руку.
– Я горжусь тобой и верю, что ты не растопчешь эту гордость.
– Разве ты не верила в Луи, когда ушла с ним?
В вопросе не было ничего враждебного: просто желание знать и всплеск боли. Они избегали обсуждать сделанный ею выбор в Рочестере, но эта тема не забылась и даже не начала терять свое значение.
– Нет, – медленно проговорила Кэтрин, чувствуя, как кровь бросилась ей в лицо. – Я была сбита с толку его лоском и поверила, что он действительно изменился. Если вера в него и была поколеблена в самом основании, то ее укрепляло чувство собственной вины. Я не ждала его и не носила по нему траур столько, сколько была бы должна. Я отдалась другому. Меня связывали с ним долг и послушание.
– После того, как он бросил тебя, заставив поверить, что мертв? – В голосе Оливера проскользнула нотка недоверчивости.
– Он знал, как перевернуть все в моей душе, – постаралась оправдаться она. – Его доводы никогда не были правдоподобными, но излагал он их убедительно. Я все еще была его женой… по крайней мере, я так считала, – поправилась она с легкой гримасой. – Зато теперь я стала в десять раз умнее.
Оливер промолчал; его рука под ее ладонью не шевельнулась. Кэтрин не могла понять по его выражению, что он думает, удовлетворился ли он ее ответом или сохранил сомнения и неуверенность. Ее собственные чувства явно разделяли последнее мнение.
– Оливер, если ты… – начала было она, но не договорила, потому что его внимание отвлеклось на Годарда и одного из гостей: родственника невесты.
Кэтрин натянула на лицо вежливую улыбку, но внезапно ей стало невыносимо застолье, красные потные лица, пахучий липкий дым. Под веским предлогом, что ей надо пойти проверить Розамунду, она выскользнула со своего места и ушла с пиршества.
Таверна Эдит была построена в традиционном стиле большинства деревенских хижин:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37
 /wine/chianti-valley 
Загрузка...



загрузка...

А-П

П-Я