мойка врезная 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

– Если осушить реку до дна, земля превратится в пустыню.
– Согласен, согласен, – улыбнулся де Могун. – Однако небольшой набег время от времени не повредит. Ты слишком чувствителен, Паскаль.
– Чем больше я вижу, тем чувствительнее становлюсь, – пожал плечами рыцарь, мрачно подумав про себя, что с некоторыми людьми все происходит в точности до наоборот.
Он сильно подозревал, что его товарищ испытывает наслаждение от грабежей и насилия. Может быть, именно это и заставило его стать наемником.
Де Могун фыркнул и потряс головой.
– Странный ты все-таки. Если бы ты пришел ко мне в числе прочих зеленых рекрутов, я посоветовал бы тебе остаться дома пасти овец.
Оливер невесело улыбнулся.
– Я был бы рад этому, – ответил он и под предлогом того, что нужно проверить лошадь, поспешил уйти от костра и от раздражавшего его общества.
Кэтрин возвращалась в замок с рынка с корзиной любимых Этель угрей, чтобы поддержать угасающий аппетит старой повитухи, когда услышала за своей спиной топот копыт. Она резко повернулась, прижала к груди корзину и отступила в сторону.
Впереди шел могучий гнедой жеребец, на нем сидел всадник в кольчуге, его широкий плащ развевался на ветру. На мгновение Кэтрин показалось, что она опять стоит в лесу Пенфоса и видит, как точно такой же отряд галопом врывается в ворота, только тогда первая лошадь была каштановой масти, на щите всадника был другой герб, сверкали обнаженные клинки. В следующий миг ужасное воспоминание улетучилось, но оставило по себе ощущение именно воспоминания, а не случайной игры воображения, и это заставило Кэтрин содрогнуться.
Серый боевой конь внезапно оставил ряд и устремился прямо к ней. Сердце молодой женщины замерло и снова бешено заколотилось, но теперь под наплывом совершенно других эмоций.
– Оливер! – воскликнула она.
Из-под забрала сверкнула его белозубая улыбка. За десять дней в походе подбородок снова скрылся под огненно-рыжей, как у викинга, бородкой. Рыцарь подскакал, нагнулся в седле и протянул руку. Кэтрин схватила ее, поставила свою ногу на его и, сверкнув красными шелковыми чулками, одним движением очутилась на крупе. Одной рукой она схватилась за кожаный пояс, а другой прижимала к себе корзинку с угрями.
– Кажется, мы уже где-то встречались? – шутливо осведомился Оливер. Его глаза перебегали с ее лица на корзинку, затем на красные чулки и обратно, словно не зная, где остановиться.
– Если бы мы встречались, я бы этого не забыла, – подхватила Кэтрин. В ее зрачках танцевали искорки.
– А вы помните?
– Меня можно заставить вспомнить.
Рыцарь рассмеялся и резко обернулся в седле, чтобы обнять ее, но тут же поспешно схватил поводья, потому что конь сделал скачок вбок. Кэтрин вскрикнула и со смехом еще крепче вцепилась в пояс.
Рэндал де Могун следил за игрой с легкой улыбкой на губах и презрением в глазах.
– Не знал, что твоя «защита» простирается так далеко, Паскаль, – шутливо заметил он, но в его голосе едва заметно прозвучала резкая нотка.
Оливер вернулся в строй, холодно поглядел на наемника и сообщил:
– С Двенадцатой ночи мы обручены. Кэтрин – моя жена, недостает только последнего благословения.
Кэтрин коротко глянула на де Могуна и опустила глаза. В этом человеке было нечто, заставлявшее ее трепетать. И дело не только в том случае, когда она перевязывала ему руку, а он пытался поцеловать ее.
– Примите мои поздравления, – по-прежнему шутливо склонил голову де Могун. – В первую же свободную минутку я выпью за ваше счастье.
Если он надеялся на приглашение сделать это за счет Оливера, то просчитался. Рыцарь, сохраняя на лице вежливое выражение, не позволил себя завлечь. Де Могун еще поболтался рядом с ними, специально чтобы вызвать раздражение, но наконец сдался и поскакал вдоль колонны, покрикивая на рекрутов.
На скулах Кэтрин заиграли розовые пятна. Она не знала, что ей спокойнее: видеть де Могуна или знать, что он где-то рядом.
– Да, – пробормотал Оливер, словно читая ее мысли. – Он волк. Очень воспитанный волк, который сидит у твоего огня и защищает тебя от других волков, а потом одним махом отгрызает твою руку, просто потому, что это в его природе.
– Я думала, он твой друг.
– Он был им в дни, когда я считал оправданным риск держать волка у своего огня и мне не о чем было заботиться.
– Что же, теперь тебе есть о чем заботиться, поэтому позаботься и о себе тоже, – откликнулась Кэтрин.
Она имела в виду не только де Могуна, хотя этот человек был достаточным поводом для беспокойства. Теперь, когда первая радость встречи миновала, молодая женщина вспомнила, что Оливер вернулся ненадолго, что очень скоро он опять окажется в пути, но на этот раз уйдет на войну.
– На этот счет можешь не беспокоиться, – с улыбкой и очень убежденно сказал рыцарь.
Когда они оба спешились во дворе замка, к ним подошел Гавейн.
– Есть новости, госпожа?
Кэтрин поспешно отряхнула свои юбки и непонимающе уставилась на него:
– Новости?
Гавейн прикусил губу и уточнил:
– О Рогезе.
Кэтрин покачала головой, невольно чувствуя жалость к юноше.
– Увы, нет. В городе не слышно ни слова.
Гавейн кивнул и, понурившись, пошел прочь. Оливер со вздохом посмотрел ему вслед.
– Не хотелось бы этого говорить, но поход – лучшее для него средство. Проветрится, придет в себя. Ему впервые приходится пожинать то, что он посеял.
– Весьма вероятно, что Рогезе тоже, – мрачно кивнула Кэтрин.
Оливер снова тяжело вздохнул:
– Да смилуется над ними Бог.
Он едва не добавил, что уверен в смерти Рогезы, но вместо этого схватил Кэтрин в объятья и крепко поцеловал.
– Я должен доложиться графу, поэтому не знаю, когда освобожусь. Оставь немного тушеных угрей и местечко у огня.
– Можно найти местечки и потеплее, – шаловливо сказала Кэтрин, – но только в том случае, если ты соскребешь эту щетину.
Рыцарь потер подбородок.
– Обещаю, если и ты обещаешь.
Кэтрин со смехом высвободилась из его рук и побежала готовить ужин.
Этель ждала ее.
– Итак, он вернулся, – заметила она, отодвигая свой стул от огня, чтобы Кэтрин могла приготовить угрей, которых только что поставила на пол.
– Откуда ты знаешь? Этель захихикала.
– Тебя выдает лицо. Кроме того, я видела лошадей во дворе.
– В эти дни во дворе всегда полно лошадей, – слегка пожала плечами Кэтрин, затем села на пятки и посмотрела на старуху. – Но он надолго не задержится. Я не хочу…
Голос изменил ей. Она молча повязала льняной фартук и взяла острый нож.
– Ты не потеряешь его, девочка. Я чувствую это здесь. – Этельреда прикоснулась к своей груди.
– Ты хочешь сказать, что молния не бьет дважды в одно место?
Кэтрин сняла кожу с угря резким сильным движением.
– Я просто знаю. Было время, когда я могла видеть в котелке с кипящей водой. Сейчас уже не могу: я потеряла этот дар после первого удара… Но иногда проскакивают былые искорки. Он вернется к тебе, не сомневайся.
Кэтрин молча продолжала чистить угрей, затем вытерла руки о фартук и очень внимательно посмотрела на Этель:
– Правда? Ты действительно видела?
Ее дыхание внезапно стало прерывистым. Этель перекрестилась:
– Клянусь Девой Марией. Он ехал на своем сером скакуне во главе процессии победителей. Я видела сверкающую корону и великое ликование.
Голос старухи затих, глаза потемнели, взгляд ушел вдаль.
– А что еще ты видела? – Этельреда не ответила. Кэтрин слегка потрясла ее. – Этель?
Старая повитуха вздрогнула и покачала головой.
– Что еще я видела? – невнятно пробормотала она. – Не помню. Все было смутно, а я устала. Знаю только, что тебе не надо бояться за благополучие Оливера в этом походе. Вот, дай ему это как талисман.
Старуха сунула руку под мантию и протянула Кэтрин один из своих прославленных узлов, прикрепленный к кожаному шнурку. Он был свит из трех прядей волос – черной, как вороново крыло, светлой, как пшеница, и рыжей, цвета темной меди.
Кэтрин озадаченно взглянула на Этель.
– Это мои волосы и волосы Оливера, хотя не знаю, откуда они у тебя. Но чья рыжая прядь?
Этельреда гордо выпрямилась на своем стуле.
– Моя. Или ты считаешь, что мои волосы всегда были цвета грязной овечьей шерсти?
– Нет… я…
– Было время, когда я могла посрамить цветом своих кос саму осень. – Старая повитуха наклонилась к своей сумке, трясущимися пальцами открыла ее и извлекла с самого дна сверток зеленого шелка. Внутри оказалась огромная, толщиной в руку коса цвета медных буковых листьев. – Я срезала ее, когда показались первые седые волосы. Лето было жарким, и волосы мне были не нужны. Все равно я носила плат. Иногда я брала прядку-другую для своих узлов, но не часто. Видишь, какая она еще толстая.
В голосе Этельреды звучала гордость.
При виде косы Кэтрин даже позавидовала ей. Она сощурила глаза и попыталась представить себе Этель в образе молодой женщины с блестящими рыжими прядями и летящей походкой.
– Наверное, ты была настоящей красавицей.
– У меня были поклонники, – махнула рукой Этельреда. – Скажу тебе кое-что еще. Такое, чего прежде никому не говорила. – Старуха понизила голос: – Оливер – мой внучатый племянник.
Кэтрин высоко подняла брови в немом вопросе. Этель кивнула.
– Я – незаконная дочь его прадедушки. Мать зачала меня в полях за праздничным костром, который жгут в середине лета. Это от нее у меня кривая улыбка. У старого лорда Осмунда были рыжие волосы, у моей матери, к счастью, тоже. Она сумела выдать меня за свою дочь от законного мужа, но я всегда знала, что отличаюсь от братьев и сестер.
– Выходит, вы родственники? – Кэтрин посмотрела на лежащий в ее коленях узел. – А прадедушка Оливера знал?
Этель пожала плечами.
– Он никогда обо мне не спрашивал, впрочем, мы никогда близко и не сходились. Иногда из замка приходили подарки: новая коза, когда наша померла, отрез льна на рубашку для меня. Он платил за моего брата Альберика, когда тот учился на священника в Мальмсбери. О родстве было известно, но оно никогда не признавалось, а после его смерти об этом просто забыли.
Старая повитуха бережно завернула косу в шелк и спрятала ее обратно в сумку.
– Зачем же ты мне рассказала об этом и именно сейчас? – спросила Кэтрин.
Этель пожала плечами.
– Может быть потому, что не хочу уносить этот секрет с собой в могилу.
Кэтрин с отчаянием воззрилась на нее. Ответом ей послужил серьезный взгляд Этельреды.
– Глупо не понимать, насколько я стала слаба. Я умею лечить и знаю, что поддается исцелению, а что нет. – Тут старуха улыбнулась и мягко покачала головой. – Этак ты не приготовишь еды до середины ночи.
Поняв намек, Кэтрин спрятала узел и снова взялась за угрей. Ей не хотелось думать о смерти Этель, но она видела правду столь же ясно, как и старая повитуха, и знание это было обоюдоострым мечом. Что лучше: жить в неведении или знать о том, что готовит будущее? С Оливером все будет хорошо, а Этель умрет.
Этель глядела в огонь, следя за тем, как танцуют язычки пламени, но они ей больше ни о чем не говорили, и она была рада этому. У старой женщины не было сил вникать в смысл их пророчеств. Они коварны, и это плохо. За сияющей короной и возвращением Оливера были темные извивы, грозящие разрушить будущее самых дорогих для Этель людей, и она знала, что не может сделать ничего, чтобы помочь им.
ГЛАВА 15
В прошлом Оливер всегда вспоминал Линкольншир как плоский, пропитанный водой, совершенно бесцветный под небом января край. Он словно снова видел болотистые дороги, по которым ковыляла, увязая в грязи, армия графа Роберта, чувствовал, как пахнет грязь, содрогался от всепроникающей морозной сырости, от которой немели тела и ржавели по ночам кольчуги. Вспоминал он и то ощущение подъема и мощи, когда армия Роберта соединилась с войсками Честера и двинулась неуклонным, неумолимым маршем на Стефана и Линкольн. Ни тяготы, ни холод не стали меньше, однако сознание того, что судьба повернулась лицом к ним, а не к Стефану, помогало переносить их.
У Линкольна соединенным армиям пришлось искать место, где можно пересечь защищавшие город реку Уитем и древний римский ров под названием Фосседайк. Проводник, местный крестьянин, клялся, что через ров есть мелкий брод, но когда они, чертыхаясь, пробрались по болотистой пойме, оказалось, что их ждут мутные потоки разлива. На другом берегу Стефан поставил небольшой заградительный отряд. Когда Роберт Глостер и Раннульф Честер подъехали к воде, чтобы измерить ее глубину, в них полетели град камней, комки грязи и отборная ругань.
Оливер натянул поводья и замерзшими руками нащупал в седельной сумке фляжку с вином. Герой был по самое брюхо покрыт вонючей болотной жижей и мало напоминал того гладкого, лоснящегося жеребца, который выступил из Бристоля меньше, чем две недели тому назад.
Оливер сделал глоток. Когда ароматное красное вино коснулось его неба, он подумал, что находится в пути уже целую вечность. Хотя было только еще Освящение свечей, мирное Рождество сияло, как далекая звезда на быстро скрывающемся из виду горизонте. Взгляд рыцаря остановился на узле, прикрепленном к его ножнам. Кэтрин дала этот талисман в их последнюю ночь вместе, когда они лежали на сеновале над конюшнями, держа друг друга в объятьях и укрывшись плащами.
Мысль о молодой женщине согрела Оливера сильнее, чем потекшее по жилам вино. Он прикоснулся к узлу, словно это движение могло уменьшить расстояние между ними. В глаза бросилась ярко-рыжая прядь. Рыцарь невольно покачал головой. Как странно, что Этель действительно оказалась его родственницей. Он не знал ее в те годы, когда ее волосы были такого цвета, потому что родился, когда она оставила позади себя более сорока зим и пряди на ее голове приобрели песчано-серый оттенок. Интересно, обращался ли бы он с ней иначе, знай, что они состоят в кровном родстве? Оливер был рад, что до сих пор оставался в неведении. Долг крови отягчал бы долг вины. Гораздо проще быть обязанным старой женщине, которая когда-то жила на землях его рода. Рыцарь сделал еще глоток вина и поспешно спрятал флягу, потому что Майлс Глостер и еще один воин погнали коней в ледяные струи Фосседайка.
Люди Стефана на другом берегу смотрели на их приближение с мрачным предчувствием. Их лошади пятились и кружились. Когда люди графа Роберта кинулись в ров, они снова осыпали их камнями и грязью. В воздухе блеснуло копье и вонзилось между лошадьми, никому не причинив вреда. Прежде чем оно успело окончательно скрыться под водой, кто-то быстро нагнулся, подхватил его и швырнул обратно в людей Стефана. Оно глубоко вонзилось перед ними в грязь, словно грозное обещание. Одна из лошадей запаниковала, столкнулась с другой и заставила испугаться и ее. Потеряв остатки мужества, отряд Стефана дружно развернулся и бежал, чтобы поднять тревогу, оставив свой пост. Путь был свободен.
Оливер стиснул зубы и направил Героя в мутные потоки. Он знал, что будет плохо, но когда вода поднялась до подпруги и холодные брызги проникли под кольчугу и одежду, у него невольно перехватило дыхание. Он слышал, как Гавейн чертыхнулся по поводу ледяной ванны, когда его жеребец оступился и едва не уплыл. Любой человек, который падал с лошади или не мог удержаться на ногах, немедленно тонул: его тянули на дно вес кольчуги и промокшего поддоспешника.
Первые, кому удалось достичь противоположного берега, позаботились о канате, протянутом через ров, чтобы облегчить путь тем, кто осмелился нырнуть в доходящую до груди воду вслед за ними. Среди них оказалось много привыкших к переправам через глубокую воду уэльсцев: им было не в новинку пробираться по негостеприимным болотам. Они так ловко и мужественно преодолели переправу, что воодушевили своим примером менее опытных в таких делах англичан.
– Адская пасть! Я потребую за это двойную плату! – заявил Рэндал де Могун, пристроившись на своем гнедом скакуне, с копыт которого вовсю текла вода, прямо за Оливером. – Никто не говорил, что придется разыгрывать из себя рыбу!
– Если мы победим, то двойная плата тебе обеспечена.
– Да, только сначала придется победить, – фыркнул де Могун и отправился строить своих людей.
Оливер покачал головой и поехал к графу Роберту за очередным приказом.
Был день Освящения свечей – праздник Очищения Девы Марии, церемония, основанная на римском культе божества Юноны Фебруаты. Кэтрин снова принимала роды в городском квартале мыловаров, где они с Этель завоевали себе хорошую репутацию. Для Элайн Сапоньер это были уже седьмые роды; мальчик появился на свет легко и быстро и тут же возвестил о себе таким ревом, словно вместо легких у него стояли кузнечные мехи.
– Хороший мальчик, – улыбнулась Кэтрин, принимая его в подол – Вы, госпожа, могли бы обойтись и без повитухи.
– Мне говорили, что вы умеете делать роды легкими, – выдохнула Элайн с родильного ложа. – У него все пальчики на месте?
– Совершенно на месте. – Кэтрин бережно завернула младенца в полотенце и вручила матери.
Когда Элайн всмотрелась в гладкое, лишенное выражения личико новорожденного, по ее покрытому потом лицу пробежала целая буря эмоций.
– Он красивый! – всхлипнула она и расплакалась.
– Да, госпожа, – дипломатично отозвалась стоявшая на коленях Кэтрин, обрезая пуповину и удаляя послед.
Остальные женщины, обитавшие в этом доме, толпились вокруг, ворковали, то и дело дотрагивались до ребенка и обменивались всяческими замечаниями. Здесь были три тетушки, кузина и беззубая бабушка. Они пришли, чтобы помочь и засвидетельствовать свершившееся событие, превращая его таким образом в значительный общественный акт? Кэтрин уже успела привыкнуть к подобным собраниям, но пару раз ей все же очень хотелось заткнуть рот бабушке первой попавшейся тряпкой.
Одна из тетушек рысцой выбежала из комнаты, торопясь возвестить находящейся в ожидании мужской части, что на свет благополучно появился новый сын. Кэтрин проследила, чтобы мать обмыли, помогли взобраться на вновь застеленное семейное ложе и удобно обложили подушками.
Бабушка пошамкала беззубыми челюстями и потрепала повитуху по плечу:
– Не так уж плохо для молоденькой, которая сама никогда не рожала.
– Спасибо, – тепло поблагодарила Кэтрин.
– Я слышала о вас от госпожи Губерт из дома в конце улицы. Она уверяет, что вы со старухой очень умелые.
Кэтрин выдавила из себя улыбку и принялась складывать свои инструменты обратно в сумку. На этот раз понадобились только масло да острый нож.
– Но ты почему-то пришла одна, – не унималась бабушка.
– Моя наставница недостаточно хорошо себя чувствует, чтобы идти в город, – ответила Кэтрин. – Годы и зима тяжело легли на ее плечи.
Она сжала губы. Этель чихала все утро и, несмотря на то, что сидела у самого огня, закутавшись в мантию и плащ, дрожала так, что было непонятно, как еще мясо держится на костях.
– Да, да. Мне самой уже три дюжины и еще десять зим, и кашель, как лай у собаки, – проговорила неотвязная старуха. – Точно говорю, иногда доходит до того, что, того и гляди, освобожу я свою постель как-нибудь утром.
Это было уже последней каплей. Кэтрин огляделась. Две тетушки купали младенца в серебряном тазу, а кузина прогревала его пеленки над жаровней с углем. Вдоль стен двигалась служанка, зажигавшая свечи с помощью специально предназначенной для этого длинной тонкой свечки. Кэтрин отметила, что это не обычные тусклые сальные свечи в виде веретена, а настоящие толстые восковые, вроде тех, какие горят в покоях графини.
Проследив за направлением ее взгляда, старуха проковыляла к нише в стене и вернулась с тремя гладкими, отливающими кремом свечками.
– Вот, возьми. Это тебе в честь благословенной Девы Марии, ведь сегодня ее праздник.
Кэтрин с удовольствием приняла дар. Она знала, насколько Этель любит восковые свечи. Всевозможные подарки, которыми наделяли повитух благодарные горожане, вообще были самой приятной особенностью их ремесла.
На улице царили серые февральские сумерки, холодный ветер обжигал лицо. Кэтрин натянула на плат капюшон и понадежнее закрепила застежку плаща, ее зубы стучали от холода. Колокол церкви Св. Марии у врат отзвонил полдень, к нему присоединились колокола собора Святого Петра. Молодая женщина подумала об Оливере. Интересно, что он сейчас делает? Трясется в седле с посиневшими от холода пальцами, или они уже добрались до места? Может быть, уже идет сражение? Две недели без всяких вестей серьезно нарушили душевное равновесие Кэтрин. Она постоянно грызла ногти и, несмотря на уверения Этель, что Оливер непременно вернется, не находила себе места от тревоги.
От стены дома Сапоньер отделилась темная фигура Годарда и незаметно пристроилась рядом с молодой женщиной, огромная и надежная, как шагающая стена. Кэтрин нравилось, что он рядом и что он молчит. Она так устала от разговоров ради разговора, когда жизненно необходимо, но и страшно, было только одно: получить известия об армии графа Роберта.
Они шли мимо собора Святого Петра вдоль берега реки. На поднявшейся от прилива воде плясали суда и шлюпки; в небе, словно жидкие обрывки облаков, вились чайки, вспарывая воздух резкими криками.
У замковой верфи стоял под разгрузкой небольшой, пришедший с моря ког, с него снимали ящики и бочки. Вполне обыденная сцена, и сначала Кэтрин практически не обратила на нее внимания, но, когда они с Годардом подошли поближе, оказалось, что никто не работает. Все люди столпились вокруг чего-то на земле. Один из более молодых грузчиков вдруг кинулся к воде, и его вырвало. Остальные прижимали ко ртам плащи и шапки.
Подчиняясь естественному любопытству, Кэтрин направилась к толпе. Наверное, там морская свинья или даже кит: эти создания изредка попадали с приливом в реку, вызывая всеобщее удивление, иногда смешанное с отвращением, если успевали умереть и их тела начинали разлагаться. Молодая женщина вытянула шею, пытаясь разглядеть, что же такое белое лежит на причале у ног людей. Оно слишком маленькое и тонкое, чтобы быть морской свиньей или китенком.
– Пойдемте, госпожа, – внезапно проговорил Годард, схватив ее за локоть, но было уже поздно, потому что Кэтрин успела разглядеть кости, просвечивающие сквозь гнилую плоть, и понять, что люди смотрят на человеческое, точнее, бывшее человеческим тело.
Одну из ног обвивал конец веревки, за который зацепился клок розовой ткани, расшитой темно-красным цветочным узором. К черепу, который отвалился, когда мужчины вытаскивали тело, и лежал теперь, запутавшись в рыбачьей сети, еще крепилось несколько прядей волос. Их цвет был похож на цвет локона, вплетенного в тот узел, который Кэтрин дала Оливеру, но, когда они высохнут, то будут светлее: более каштанового оттенка. Молодая женщина почувствовала, как к ее горлу подкатывает комок. Теперь она знала, что случилось с Рогезой де Бейвиль.
– Это вышивальщица графини, – отрывисто сообщила она собравшимся людям. – Она исчезла в Сочельник, и никто не знал, что с ней сталось.
Горло сжимало так, что трудно было говорить.
– Бога ради, прикройте ее и позовите священника.
Оливер взял щит в левую руку и обнажил меч. Бойцы рядом с ним горячили коней и готовились к атаке. Резкий ветер жег сквозь доспехи и одежду, все еще мокрую после перехода через Фосседайк, но рыцарь не обращал внимания на холод, целиком сосредоточившись на предстоящей битве. Он не раз участвовал в мелких стычках, однако сейчас впервые ощутил вкус большого сражения. То же самое можно было сказать о большинстве людей, выстроившихся на плоском поле западнее города. Несмотря на то, что в Англии постоянно шла война, крупные битвы случались редко. Ставить все на исход одного сражения – непрактично, разумеется, если только удача не повернется к вам лицом или вы загнаны в угол и просто не имеете другого выхода. На сей раз честь первого хода принадлежала графу Роберту, а загнанным в угол оказался Стефан, однако обе армии были примерно равны по силе и умению. Как повернется битва, никто не знал.
Вдали, на холме, Оливер видел, как на стенах замка, окруженного осадными машинами Стефана, храбро полощутся знамена Честера и Глостера. Сам же Стефан примчался со всей своей армией на поле как только узнал, что брод Фосседайка взят.
– Он не ждал, что мы так быстро и с такими силами окажемся на его пороге, – насмешливо заметил Гавейн, когда отряды Стефана поспешно выстраивались напротив.
– Не ждал, – согласно кивнул Оливер и подул на замерзшие пальцы. – И именно потому, что не приготовился, стал действовать очертя голову. На месте Стефана я остался бы за городскими укреплениями и заставил нас атаковать, пробежавшись вверх по склону. Он лишился своего преимущества, спустившись к нам на равнину.
Тут рыцарь окинул взглядом занимаемую их отрядом удобную позицию на левом фланге армии графа Роберта.
Граф собрал здесь в основном рыцарей и баронов, лишившихся своих владений. Им противостояли графы и магнаты Стефана: Ричмонд, Норфолк, Нортхемптон, Суррей и Ворчестер. Центр держал Раннульф Честер; ему предстояло столкнуться с самим Стефаном и его пехотой. Граф Роберт вместе с вассалами из Уэльса взял на себя правый фланг, чтобы померяться силами с фландрскими наемниками Стефана.
Командующие скакали вдоль рядов, воодушевляя людей на битву громкими пышными фразами. Граф Роберт обладал глубоким проникновенным баритоном.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37
 сухое вино ломбардия 
Загрузка...



загрузка...

А-П

П-Я