научные статьи:   пассионарно-этническое описание русских и др. народов мира --- циклы национализма и патриотизма --- принципы для улучшения брака: 1 и 3 - женщинам, а 4 и 6 - мужчинам

 купить ванну на ножках недорого 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Не осталось никого в живых, кто мог бы описать, что произошло в тот роковой час, когда самолет потерял контакт с диспетчером в Гаване.
– Однако в то время в газетах высказывалось много догадок по этому поводу. Последние радиосообщения с борта самолета были искажены до такой степени, что их было трудно понять. Все так называемые сверхъестественные силы зла, населяющие эту область Атлантики, гораздо легче воспроизвести в твоей фантазии, чем обычную авиакатастрофу, какие происходят ежедневно. Вспомни, дорогая, ты ведь провела там целый месяц. После несчастья с родителями ты исследовала каждую квадратную милю океана вокруг предполагаемого места крушения, прочесала все, что называется, частым гребнем. Засыпала и просыпалась с мыслью о Бермудском треугольнике. Я и раньше говорил тебе, Мара, ты очень впечатлительная женщина.
– Может быть, ты и прав, Макс.
Внезапно она села на постели и руками откинула волосы со лба.
– Макс, ты был таким милым, и я всегда буду любить тебя.
Она обхватила его лицо ладонями и поцеловала в губы.
Это слегка встревожило Фидлера. Совсем не в духе Мары было покоряться и сдаваться на волю обстоятельств. Покоряться врагу или смиренно принимать точку зрения оппонента.
– В чем дело? Ты, похоже, выпотрошила меня полностью и теперь собираешься выставить?
Улыбка, которой она ему ответила, показалась ему безжизненной.
– Не глупи. Я просто устала, совершенно обессилела. Сегодняшний вечер был для меня необыкновенно напряженным эмоционально – и не только в сексуальном плане.
Она погладила его по бедру.
Фидлер глуповато улыбнулся:
– Ну… для меня тоже. Ладно, я уйду и дам тебе выспаться. Обещай позвонить мне утром, как только проснешься.
– Обещаю.
Он снова поцеловал ее и встал.
– Не принимай душ. Не переодевайся. Я прикрою тебя этим одеялом. Самое важное в жизни – делать все вовремя, включая здоровый и крепкий сон.
Она улыбалась, пока он подтыкал одеяло со всех сторон и укрывал ее до самого подбородка.
– Я чувствую себя так удобно и уютно. Так хочется, чтобы ты остался здесь, со мной.
– И я бы хотел этого, и, поверь, я не собираюсь делать наши отношения эпизодом на одну ночь. Спокойной ночи и желаю сладких снов.
– Тебе тоже.
Перед тем как выйти из комнаты, он остановился, чтобы как следует рассмотреть два семейных портрета матриархов. Ему казалось, что их глаза следуют за ним, провожая его из двери спальни. И это чувство было настолько ярким и реальным, что волосы у него на затылке поднялись дыбом. Он поспешил в холл и с чувством облегчения закрыл за собой дверь.
«Макс, ты сам еле стоишь на ногах!»
Сцена с женой Рут, пережитая им этой ночью, была горькой, но не было в ней ни грязных оскорблений, ни криков. Когда он вошел, она ждала его в неосвещенной гостиной. Он и не заметил ее, пока комнату не залил внезапно включенный свет.
– Иисусе! – вздрогнув, воскликнул он. – Что ты здесь делаешь в такой час?
– А что делал ты вне дома, осмелюсь я спросить, вернее, спросила бы, если бы не знала?
Ее губы были сжаты, линия челюсти четко обозначилась, а презрительное выражение глаз не оставляло у него сомнений насчет того, что она готова объявить ему войну – жестокую и беспощадную.
– Я пытался объяснить тебе, что у меня появился экстренный больной.
– Консультация в Беллвью? – спросила она с подчеркнутым сарказмом.
– Ладно, если уж тебе так необходимо знать, то у меня был сеанс с Марой Тэйт. Я знаю, что ты о ней думаешь. Поэтому и солгал. Прости, это было ребячеством.
– То, что ты делал с этой богатой ненормальной, совсем не походит на ребячество. А впрочем, может быть, я ошибаюсь, может быть, вы играли в доктора и пациентку?
Он попытался разыграть благородное негодование:
– Ну что за пакости ты говоришь, Рут? Это недостойно тебя.
– Ах ты, мерзкий ублюдочный лицемер! Да от тебя разит этой сучкой, мускусом и теми лягушачьими духами по пятьсот долларов за унцию, в которых она купается! И что же, она была так хороша в постели, как ты ожидал, Макс?
Она наступала на него, сложив руки под тяжелыми грудями и презрительно улыбаясь.
Он выбросил руки вверх жестом бессильного отчаяния.
– Мне следовало знать заранее, что ты не способна проявить благоразумие и здравомыслие.
– Это я-то должна проявлять благоразумие и здравомыслие к мужу и отцу моих детей, совершившему адюльтер? К врачу, который трахает свою пациентку? Макс, да у тебя отберут твою лицензию вместе с кабинетом и кушеткой, на которую ты укладываешь своих больных. Ты просто позоришь свою профессию.
Это был рассчитанный удар, и он поразил его прямо в сердце. Он опустил голову и промолчал.
«Черт возьми! Она права. Я действительно позорю свою профессию. Я бесхребетное, самодовольное ничтожество. Я просто дерьмо!»
– Ты хочешь, чтобы я ушел? – спросил он бесцветным голосом.
В ней произошла мгновенная перемена, голос ее потеплел.
– Это глупый вопрос, Макс. Мы прошли вместе столько, что это было бы слишком – изгнать тебя за одну идиотскую ошибку, хотя она и надорвала мне сердце. Я испытала нечто вроде эмоционального инфаркта. Мы пережили вместе слишком много хороших и слишком много скверных времен, чтобы расстаться, не говоря уже о том, что у нас двое замечательных детей, которых ты обожаешь и которые обожают тебя. Я это знаю.
Она глубоко вздохнула, и в этом вздохе послышался отголосок рыдания.
– Нет, Макс, я хочу забыть эту ужасную ночь, если… если ты дашь мне слово, что никогда больше не увидишь Мару Тэйт даже в качестве пациентки.
– Рут…
Он не мог произнести ни слова, только смотрел на нее с изумлением, но изумление это было вызвано не ее неожиданной широтой, благородством и желанием простить его, а его нерушимым решением не принимать ее благородства и прощения. Как принято писать в романтической литературе, Мара Тэйт проникла в его кровь и плоть как болезнь, и, как многие больные, свыкшиеся со своим недугом и принимающие его как часть своего существа, как любой здоровый орган, как здоровое тело и мозг, он не хотел расставаться со своей болезнью. Он хотел пестовать и лелеять свой недуг.
– Так как мы договоримся, Макс?
Он был не в силах всю ночь провести в баталии с ней.
– Послушай, давай поговорим об этом утром. Мы оба устали и взвинченны. Такие вопросы лучше решать на свежую голову.
– Нет, Макс, что касается меня, то я решила, что это произойдет или сегодня или никогда. Я поставила тебе условия – раз и навсегда. Они вполне простые, разумные и справедливые, и тебе следует их принять. Забудь о Маре Тэйт, и я забуду о сегодняшней ночи. Ты должен мне помочь, и я никогда не заговорю об этом вновь, пока мы оба живы.
– Ты не понимаешь, о чем говоришь, – пробормотал он, зная, насколько слабо и неубедительно звучат его слова. – Думаю, сегодня мне лучше переночевать в офисе, а завтра утром я тебе позвоню.
– Можешь об этом не беспокоиться, – ответила она, и в голосе ее он почувствовал надлом.
Он стремительно выбежал из квартиры, затыкая уши руками, чтобы не слышать ее отчаянных рыданий.
Фидлеру пришлось спать на складной койке в своем офисе.
Но слово «спать», разумеется, было неуместным в этом случае. О сне приходилось только мечтать. Он лежал без сна на своей койке, уставившись на лучи света, косо пересекавшие потолок его офиса каждые пять секунд, когда проблесковый маяк мигал на какой-то дальней крыше и свет его лучей проникал сквозь шторы на венецианских окнах. Он лежал без сна, мучительно переживая заново сцену с Рут и свои страхи за Мару до тех пор, пока мигающий свет маяка не поблек, потому что наступил рассвет.
И тогда ему удалось задремать, но он не знал, долго ли проспал. Ему показалось, что всего несколько секунд, когда его разбудил пронзительный звонок телефона, резанувший по его барабанным перепонкам как кинжал. Он вскочил со своей складной койки и, еще не проснувшись, шатаясь, бросился к телефону на письменном столе. Телефон продолжал звонить, и, когда Макс поднял трубку, он взглянул на часы на стене: было десять минут восьмого. Ледяные пальцы сжали его бешено забившееся сердце.
– Алло! – хрипло сказал он в трубку.
– Привет, доктор Фидлер. Говорит Франсина Уоткинс.
– Франсина! В чем дело?
– Мисс Тэйт с вами?
– Со мной? О чем вы говорите?
– Я подумала… – Поколебавшись, Франсина продолжала: – Ну, вы ведь были с ней прошлой ночью. Я подумала…
– Вы хотите сказать, что Мары нет в ее квартире?
– Нет. Я как раз здесь. Я только что вернулась от своего друга из центра города с рождественской вечеринки. Ее постель расстелена, но ее нет дома.
– Этого не может быть. Когда я уходил, она спала сном младенца. Я ушел от нее незадолго до часа ночи.
Он поморщился. Что за глупость он сказал, признавшись, что Мара была в постели, когда он ушел от нее, ушел из ее спальни.
Но Франсина не обратила на это внимания. Она была слишком взволнованна.
– Что мне делать, доктор?
– Садитесь и звоните всем подряд: в компанию «Т.И.И.», ее близким друзьям и коллегам по бизнесу – Шону Тэйту, Льюису О’Тулу, Джин Касл… О, черт возьми, Франсина, вы лучше меня знаете, кому надо звонить. Я отправляюсь к вам сейчас же. Если нам не удастся ничего о ней узнать, остается только одно – обратиться в полицию. Пока.
Не успев закончить разговор с Франсиной, он набрал номер Лесли Томкинса.
Фидлер и Томкинс приехали на квартиру Мары с интервалом в пять минут. Когда они одновременно вошли в гостиную, Франсина расхаживала по комнате и курила сигарету.
– Я чертовски напугана, – пробормотала она, засовывая руки глубоко в карманы своего лохматого свитера.
– Франсина, вы осмотрели ее платяные шкафы, ее гардероб? – спросил Фидлер. – Чего-нибудь недосчитались?
– Да, как только я повесила трубку после разговора с вами, я заметила, что нет ее большого чемодана и многих платьев, которые она, должно быть, в него положила.
Фидлер схватил Томкинса за руку.
– Это хороший знак. По крайней мере мы теперь знаем, что она не бродит бог знает где в полубессознательном состоянии, с затуманенным разумом, подавленная и деморализованная. Это означает, что она мыслит вполне разумно – до известных пределов. Мы можем быть почти уверены, что она не стоит на Бруклинском мосту, думая о самоубийстве.
– Хотел бы я так же в это верить, как ты, Макс, – заметил терапевт.
– Кроме того, она взяла с собой деньги, – вставила Франсина, несколько приободрившись. – Ее сейф в стене открыт, а чековая книжка и кредитные карты исчезли.
– Еще один обнадеживающий штрих, – сказал Фидлер, почти просияв. – Итак, последовательность наших действий ясна. Я позвоню в полицию.
Через полчаса двое полицейских в штатском из бюро по розыску – сержант Кокоран и его коллега детектив Леви – прибыли на квартиру Мары. Все уселись за круглый кофейный столик в гостиной, и Франсина подала кофе с пирожными. Фидлер, описывая хронологию событий, старался быть как можно более точным, описывая события, приведшие к таинственному исчезновению Мары Тэйт Третьей.
– Вы уверены, что у нее было все благополучно со здоровьем? Никаких болезней?
– Физически она была здорова, как новенький доллар, – сказал Томкинс, – а психически…
Он посмотрел на Фидлера.
– Да, доктор Фидлер, – Кокоран уловил нерешительность доктора Томкинса, – насколько она психически здорова? Все же у нее, вероятно, были проблемы с психикой, иначе она не стала бы вашей пациенткой.
– Сержант, – горячо возразил Фидлер, – как психиатр, я не сторонник таких штампов – психически нездорова или тем более сумасшедшая. Вы понимаете, о чем я говорю? Да, у мисс Тэйт были кое-какие проблемы. Я хочу сказать, что ее профессиональная ответственность была столь велика, что ее эмоциональную, психическую и физическую нагрузку можно сравнить с нагрузкой государственных деятелей США высшего звена. Да, она испытывала напряжение от груза постоянной ответственности. У каждого из нас бывают такие личные кризисные моменты, с которыми нам порой приходится бороться. Вот почему она лечилась у меня.
– А не можете ли вы описать состояние ее духа прошлой ночью, когда вы в последний раз видели ее?
– Она была в приподнятом настроении.
– И все же после ужина вы сочли необходимым провести сеанс лечения? И прямо здесь, у нее на квартире?
Сержант и детектив переглянулись, буравя Фидлера неприязненными, колючими взглядами.
– Разве это не против правил, доктор, заниматься психоанализом прямо на квартире у пациентки? Вы ведь сказали, что это был не профессиональный, а светский визит.
Фидлер мысленно молил Бога, чтобы ему удалось не обнаружить своих подлинных чувств. Он знал, что и Томкинс внимательно смотрит на него. Вне всякого сомнения, терапевт был столь же заинтересован в его ответе, как полицейские, и хотел знать все подробности их вчерашнего тет-а-тет.
– Заниматься психоанализом… – повторил Кокоран.
«Заниматься сексом», – подумал Фидлер.
– Совершенно верно, сержант, – ответил он тотчас же. – Это случилось сразу после ужина. Мы пили кофе у камина, когда вдруг она попросила меня ввести ее в состояние транса.
– В состояние транса?
– Да, это принятая форма лечения, в процессе которого пациента вводят в состояние транса с помощью обычного гипноза или с помощью инъекции содиума пентотала или какого-нибудь другого препарата. Пока пациент находится в состоянии транса, психоаналитик уводит его в прошлое, и пациент как бы совершает путешествие во времени назад. Если воспользоваться терминологией непрофессионалов, психиатр помогает пациенту вспомнить те события жизни, которые дремали в его подсознании в течение многих лет, а его подсознание часто скрывает мучительные для него, болезненные эпизоды, которые его сознание, намеренно блокируя, отторгало. В процессе воссоздания под гипнозом таких событий врачу-психоаналитику часто удается помочь пациенту справиться со своими нынешними трудностями.
– Да, нам приходилось посещать лекции по психиатрии в прошлом году. Правда, Леви?
– Да, что-то в этом роде.
Они не считали нужным скрывать свой скепсис.
– Продолжайте, доктор Фидлер, – сказал Кокоран. – Почему вы согласились сделать то, что сами считаете не совсем этичным с профессиональной точки зрения?
– Неэтичным? – возмутился Фидлер. – Не приписывайте, сержант, мне тех слов, которых я не произносил. Возможно, это был неортодоксальный или необычный подход, но в этом не было ничего противоречащего врачебной этике. По правде сказать, я согласился на внеплановый сеанс только потому, что мисс Тэйт угрожала, что будет экспериментировать сама с самогипнозом после моего ухода. Как ее психиатр, я должен был пойти на такой риск.
Полицейские разглядывали его с таким интересом, будто он был представителем другого вида фауны, неким инопланетянином. Похоже, в эту минуту они вспоминали все известные им шутки о мозгоправах.
Фидлер быстро нашелся и тут же выдал едкую реплику:
– Я знаю, о чем вы думаете, ребята. Вы думаете: «Не надо быть психом, чтобы стать мозгоправом, но иногда это помогает им стать». Я понимаю.
Должно быть, он попал в самую точку, потому что полицейские начали переминаться с ноги на ногу, ерзали на стульях и старались избегать его прямого взгляда.
Кокоран прокашлялся.
– Ладно, итак, вы покончили с этим… – сказал он, – в ее спальне.
– Верно. По просьбе мисс Тэйт.
– Она разделась, прежде чем лечь в постель?
«Мерзкий сальный сукин сын! Спокойствие, Макс».
– Мисс Тэйт не ложилась в постель. Она легла на покрывало, и на ней было то самое домашнее платье, в котором она была, когда я приехал и она принимала своего бухгалтера мистера Льюиса О’Тула.
Он повернулся к Франсине, маячившей на заднем плане.
– Франсина, она взяла с собой это платье?
– Нет, сэр, оно все еще на постели, где она его оставила.
Детектив Леви потер свою тяжелую челюсть, синюю от отросшей темной щетины.
– Я это понимаю так, Русс, у нее были серьезные неприятности с законом, и, должно быть, она не могла перенести своей неудачи. Как и многие в ее положении, она предпочла бегство. Сейчас, я полагаю, она летит куда-нибудь на Кубу или на Бермуды.
– Но это полная чепуха! – в раздражении воскликнул доктор Томкинс. – Мара Тэйт – не какая-то дешевая расхитительница, не ординарная растратчица. Она одна из самых уважаемых граждан Соединенных Штатов, близкий и доверенный друг президента Кеннеди. Уверяю вас, она не обратилась в бегство, детектив Леви!
– Он прав, Гарри, – сказал Кокоран медленно. – Но что-то очень и очень серьезное заставило ее бежать, и если кто-нибудь способен вразумительно объяснить, что могло толкнуть ее на такое бегство, то это только доктор Фидлер и никто больше. Что скажете, док? Этот транс, в который вы погрузили ее прошлой ночью, может пролить свет на ее поведение? Можете вы нам как-то помочь?
Фидлер вскочил с места.
– Думаю, я начинаю понимать, что было у нее на уме, когда она решила покинуть Нью-Йорк. Вы, вероятно, не помните, сержант, что в 1956 году отец и мать мисс Тэйт погибли в авиакатастрофе. Во время перелета из Пуэрто-Рико во Флориду.
– Это едва не довело ее до нервного срыва, – вмешался Томкинс. – Тэйты, именно эта ветвь семьи, отличались невероятной привязанностью друг к другу. Когда Комитет гражданской авиации, флот и отряды береговой охраны после долгих поисков не нашли никаких следов самолета и его пассажиров, Мара взялась за поиски на своем личном самолете. Прекрасный пилот плюс к другим ее многочисленным достоинствам и умениям, она вела долгие и упорные поиски.
– Вот вам отправная точка, сержант, – сказал Фидлер, не скрывая волнения. – Готов заложить свою репутацию врача, что она направилась на юг, во Флориду, а потом… – Тут его голос пресекся… Он решил придержать язык, оставив свои фантазии при себе: Майами, Куба, Пуэрто-Рико – все эти запретные территории – суша и вода, находящиеся в пределах Бермудского треугольника.
Глава 7
Через два дня после исчезновения Мары Тэйт Роджерс полиция Нью-Йорка выпустила специальный бюллетень, посвященный ее местонахождению, и это принесло результаты. Сержант Кокоран сообщил новость Максу Фидлеру в его офис во время сеанса, чего никогда не бывало прежде. Секретарше Макса было дано распоряжение немедленно связаться с ним и передать сообщение, касавшееся Мары Тэйт, каково бы оно ни было.
Макс взял трубку в небольшом туалете, расположенном при его офисе.
– Есть что-нибудь новое, сержант?
– Да. Мы выяснили, что под именем Мэри Роджерс она взяла билет на самолет, отправлявшийся в Майами. Это было утром – после той ночи, когда вы ее видели. Стюардесса опознала ее по фотографии, но Мара Тэйт сбила нас всех со следа, улетев чартерным рейсом на маленьком самолетике в Джексонвиль. Однако там ее тоже узнали. В Джексонвиле она воспользовалась тем же именем, что и за день до этого. Потребовался целый день, чтобы выяснить, что она делала дальше. Пришлось обшарить все закоулки двух крошечных аэропортов в этом регионе, а также порт и гавань. В конце концов один старый, просоленный морем матрос, который владеет маленькой лодкой в Грин-Коув-Спрингс, сообщил нам нечто в самом деле ценное. Мара Тэйт, или Мэри Роджерс, арендовала рыбацкую лодку у нашего моряка позавчера – шестнадцатифутовая лодочка с двойным мотором типа «Крайслер». Сказала, что хочет половить марлина. Зятя этого моряка она наняла, чтобы он ее сопровождал.
Дальше начинается мрачная и мистическая часть истории, док. В десяти милях от порта она выхватывает револьвер и приказывает молодому парню прыгнуть за борт, где качается маленькая надувная лодочка. Можете себе представить такое?
– Могу представить, – сказал Фидлер едва слышно. – И что случилось дальше?
– Пока ничего. Береговая стража и моряки были подняты по тревоге. С воздуха и с моря будут произведены тщательнейшие поиски ее лодки. Не волнуйтесь. Они скоро найдут ее.
– Это замечательно, сержант, – сказал Фидлер, хотя язык почти не повиновался ему. – Дайте мне знать, если у вас появятся новые сведения… И миллион благодарностей за то, что позвонили.
– А как же, док? Пока!
Фидлер повесил трубку и некоторое время внимательно смотрел, сидя на унитазе, прикрытом крышкой, на стену, увешанную разными инструментами. Потом он встал, долго стоял неподвижно, затем отправился в свой офис к потерявшей терпение пациентке.
– Миссис Уэзерби… мне ужасно жаль, но нам придется перенести наш сеанс на другой день. Я только что получил весьма печальное известие. В нашей семье горе – умерла моя тетя Джессика, – без зазрения совести лгал он. – Пожалуйста, извините меня.
Дама ушла в негодовании, а Фидлер сел за письменный стол и взял в руки микрофон своего магнитофона. Прочистив горло, он заговорил:
– Милая Рут! Это самое трудное из того, что мне приходилось делать в жизни, но я вынужден, заставляю себя это сделать. Нет, я неверно выразился, не заставляю. Я не могу контролировать себя, свое поведение. Меня влечет сила, подавляющая мою собственную силу воли, я не могу принять никакого решения в отношении моей дальнейшей судьбы.
Как психиатр и психоаналитик всю мою взрослую и сознательную жизнь я посвятил борьбе с проявлениями предрассудков, невежества, суеверия и иррациональных страхов. Мы больше не сжигаем ведьм на кострах и не всаживаем осиновые колья в сердца оборотней. Мы не заключаем людей в такие мерзкие дома, как Бедлам, грязные и мрачные, с персоналом, способным садистски издеваться над больными только за то, что их сочли одержимыми дьяволом. Я был недавно воплощением человека разумного, рационального. Но теперь я вынужден сказать, что разум мне больше не служит. Подвергнув Мару Тэйт обряду, или, лучше сказать, процедуре, возрастной регрессии, я каким-то образом и сам оказался жертвой неодолимой силы. Короче говоря, я стал человеком, одержимым прошлым. Понимаю, все, что я говорю, ни в малейшей степени не имеет для тебя смысла, во всяком случае, не больше, чем та часть меня, что повесила над дверью моего кабинета табличку «Доктор Максимилиан С. Фидлер».
В течение следующих четырех дней я попытаюсь подвергнуть себя интенсивному самоанализу. Люблю ли я тебя, Рут, и своих детей? Ответ всегда и в высшей степени положительный. Я вас нежно люблю. Я обожаю своих детей. И буду любить вас всеми силами души до самой моей смерти. А Мара Тэйт – что она значит для меня?
Мару и меня влечет некая одинаковая сила, род алхимии, это таинственная власть, которой не дано определения в нашей философии. Эта сила не от мира сего, и понять ее невозможно. Моя русская бабушка сумела бы назвать мое состояние и дать ему объяснение. Она сказала бы, что в меня вселился бес. Не могу привести более разумного объяснения.
Мои деловые бумаги в порядке. Меня радует мысль о том, что ты и дети будете вполне прилично обеспечены, по крайней мере на ближайшие двадцать лет. Наш поверенный Джо Андерсон, честный и блестящий юрист, искренне печется о будущем и о благосостоянии нашей семьи.
Все, что я делаю, становится невыносимо мучительно и тяжело для меня, и я должен обуздать свое желание долго распинаться на эту тему и пытаться рационально объяснить свои поступки, которые, как я уже сказал ранее, необъяснимы. Неизвиняемы и никогда не смогут быть оправданы, если исходить из известных нам и принятых нами со дня рождения критериев.
Прощаясь с тобой, я прошу тебя только об одном одолжении. Пожалуйста, поцелуй детей за меня и скажи им, что я буду их любить всегда, целую вечность, как и тебя.
Прощай, Рут, моя дорогая жена. Макс!
Фидлер выключил магнитофон и положил голову на холодную стеклянную поверхность стола, закрыв лицо руками. Через некоторое время он выпрямился и устало сел, вытащил кассету из магнитофона и запер в верхний ящик письменного стола. Он взглянул на стенные часы. Наступало время принимать следующего пациента. Он поднял трубку интеркома и, нажав на кнопку, сказал секретарше:
– Солнышко, пришли сюда миссис Лэйси, как только она придет.
В течение четырех последующих дней образ и распорядок его жизни не менялся. С десяти утра до пяти тридцати вечера он принимал пациентов. Все воскресенье он провел в номере отеля, который снял, лежа в постели за чтением «Нью-Йорк таймс». Ощущение у него было странное: он чувствовал себя в полном согласии с миром и самим собой.
Каждый день он с почти фантастической точностью звонил Рут и спрашивал ее о детях.
Она держалась спокойно и говорила почти извиняющимся тоном:
– Прости меня, Макс. Может быть, ты говорил правду. Возможно, она и впрямь очень плохо себя чувствовала в ту ночь, когда ты с ней виделся. Ведь именно следующим утром…
– Все в порядке, Рут. Но ведь ты не могла об этом знать.
– Я должна была больше доверять тебе, Макс. Можешь ты меня простить?
– Мне нечего тебе прощать, Рут. Все кончено и забыто.
– Макс… дети скучают по тебе. Я сказала им, что ты в Чикаго, участвуешь в большом процессе… Макс… мне тоже недостает тебя. Когда ты вернешься домой?
Для такой гордой женщины, как Рут Фидлер, нелегко было задать подобный вопрос мужу. Макс знал, что для нее такой вопрос был равноценен мольбе. Глаза его были полны слез, и голос звучал глухо, когда он ответил ей:
– Рут, очень скоро мы со всем этим разберемся. Даю тебе слово. Я работаю сейчас над очень, очень важным делом.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26
 вино сатера мускатное 0.75 л 
Загрузка...

научные статьи:   конфликты в Сирии и на Украине по теории гражданских войн --- политический прогноз для России --- законы пассионарности и завоевания этноса


загрузка...

А-П

П-Я