научные статьи:   пассионарно-этническое описание русских и др. народов мира --- циклы национализма и патриотизма --- принципы для улучшения брака: 1 и 3 - женщинам, а 4 и 6 - мужчинам

 https://wodolei.ru/catalog/mebel/zerkala/v-bagete/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


И не то, чтобы физическая близость пугала его больше всего. Просто он опасался, что стоит ему только коснуться ее, как вся его любовь брызнет у него из кончиков пальцев, и вся его китайская суть будет утрачена навеки. Словом, у него было убеждение, что любя ее, он приносит в жертву что-то очень для себя дорогое.
И все же он не мог заставить себя забыть ее Днем он погружался с головой в работу на таможне, узнавая все больше и больше о тайных пружинах международной торговли. Регулярно виделся с Бартоном Сойером, а последнее время и с его сыном Эндрю, чтобы передать им часть своей информации на благо их совместного бизнеса. Регулярно встречался он и с младшим братом (средний был слишком далеко), обсуждая текущие вопросы их семейного дела.
Отец его умер, мать пережила его всего на несколько недель. Теперь семья состояла из трех братьев.
Вот какие сны ему снились по ночам! Это означало, что в его подсознании Афина уже была членом его семьи. И это пугало Чжилиня. Ни одного вечера не проходило, чтобы он не думал о ней. Раньше он мог думать так упорно только о делах.
Ху Ханмина он видел теперь редко. Его старший товарищ теперь стал активным деятелем у коммунистов. Пытался он втянуть в политику и Чжилиня, но у него пока к ней еще не прорезался вкус. Тем более, что он понял раньше многих своих сверстников, что коммунистическая форма правления не лучше всяких прочих, хотя в теории все звучало прекрасно. Но беда в том, что всякая теория создается людьми и ими же претворяется в жизнь. А Чжилинь давно понял, что отвлеченная теория и живые люди — вещи очень разные.
Это ему стало ясно еще при жизни Май, когда он видел партийную жизнь как бы изнутри. Партия управляется не железной теорией, а людьми, которые имеют свои слабости, как всякие люди. Они бывают жадными, черствыми, мстительными, заносчивыми и, что всего хуже, жадными до власти. Пожалуй, один Сунь Ятсен был свободен от этих пороков. Но именно поэтому против него вечно плелись интриги, вечно с ним боролись и, в конце концов, одолели.
Человек не довольствуется тем, что изучает теорию и следует ее постулатам. Он должен ее интерпретировать. А интерпретация теории, как Чжилинь давно уже заметил, всегда приводит к искажению. И коммунизм недостижим хотя бы потому, что он слишком идеален. В лучшем случае, коммунистическая идея может быть орудием в руках небольшой группы политиканов, которые с ее помощью будут управлять массами людей. И ее догматы скорее будут оглуплять массы, чем возвышать их.
Как-то вечером он поделился с Афиной этими мыслями. Никогда прежде он ни с кем на эти темы не разговаривал. Естественно, он не мог высказать эти мысли Май: они бы только обидели ее. По этой же причине он не делился ими и с Ху.
Он сначала даже не понял, зачем он завел этот разговор с Афиной. Но потом ему стало ясно, что он таким образом проверял ее. Он хотел видеть ее реакцию. Если бы она его не поняла или ее реакция оказалась бы отрицательной, он тогда со спокойной совестью порвал бы их отношения.
— Значит, ты не борец за идею, — заметила она, выслушав его.
Зрачки ее глаз расширились, как это всегда с ней бывало, когда она увлекалась объяснением ему какого-нибудь особенно заковыристого понятия западной философии.
— Вот мой брат Майкл, — продолжала она, — тог был таким борцом. Я тебе уже рассказывала о нем. Он был истинным миссионером. Он любил то, чему посвятил свою жизнь. — Она отвернулась и посмотрела в окно i на лодки, качавшиеся у причала. — С другой стороны, я не могла принять его позиции. Я не верю в благо прозелитства. Католические прозелиты прибыли с Кортесом в Мексику и с Писсаро в Перу. В обоих случаях погибли древнейшие цивилизации. Уж мне ли этого не знать! Я ведь из семьи археологов, не забывай... Беда с прозелитами в том, что они не терпят инакомыслящих. — Она отвела глаза от неверного света фонарей на набережной, отражавшихся в водной ряби Пудуна тысячами огней. — Я полагаю, то же самое можно сказать и о твоей «небольшой группе политиканов».
И тут Чжилинь понял, что он хочет жениться на Афине.
* * *
Когда в 1931 году Манчжурия стала японским протекторатом после военного вторжения, Чжилинь получил новую возможность понаблюдать за японцами. Он любил наблюдать за ними. Изучая их, он не мог не заметить, как они перенимают элементы китайской культуры и нравов и внедряют их в собственном обществе.
Хотя, с другой стороны, они, так же, как и китайцы, постарались отгородиться от Западной культуры на многие столетия. Тем не менее, реставрация династии Меидзи изменила это положение. И вот теперь Чжилинь видел собственными глазами «культурную революцию» в действии. Он видел, как освобождение страны от закостенелых догм открывает новые возможности в сфере экономики и бизнеса, ставя крест на традиционной самурайской культуре.
Этой бывшей элите японского общества оставалось либо погибнуть, либо приспособиться к новым веяниям. Те, кто приспособился, составили костяк новой бюрократии. Кроме того, появился новый класс японского общества — купечество. Реставрация сделала их героями новой Японии, а по мере развития международной торговли они стали нуворишами.
Чжилинь понимал, что глупо не воспользоваться историческим опытом Японии, и видел в нем как позитивные, так и негативные моменты. Например, его не могло не волновать усиление пассивного отношения к политике в японской расширяющейся инфраструктуре. А это всегда чревато новой волной милитаризма.
Отношения Японии к Китаю во все века были в лучшем случае прохладными. И теперь развитие торгового класса, столь необходимого для продолжающегося экономического роста, дало толчок милитаристским настроениям, а для разжигания их использовалось доброе старое топливо — островной национализм.
Чжилинь видел в этом особо пагубные тенденции, поскольку призывы к экспансии исходили из деловых кругов и имели приверженцев как в мощной бюрократии, так и в слабом правительстве.
Он был уверен, что без кровавых столкновений между соседями не обойдется, когда в 1936 году Ху Ханмин рассказывал ему о секретных встречах между Мао и Чан Кайши. То, что два заклятых врага в истерзанной гражданской войной стране встречаются, могло значить только одно: в воздухе запахло угрозой империалистической экспансии Японии. Но, как и следовало ожидать, эти переговоры скоро были прерваны, и не обошлось без взаимных оскорблений. Коммунистическая партия и Гоминьдан по-прежнему были на ножах.
Удивительное дело: с самого начала столетия в Китае не прекращается смута, а вожди не могут договориться даже перед лицом нависшей над страной угрозы! Чжилинь считал, что необходима общая платформа для единения сил, и такой платформой мог быть в текущий период коммунизм. Да, последнее время антипатия Чжилиня к этой доктрине несколько уменьшилась. Он говорил, что объединенный Китай — это шаг в будущее. Хоть какое, но будущее. Раскольнические же действия генерала Чана лишали Китай всякой перспективы. Правда, Чжилинь по-прежнему скептически относился к идее практического воплощения коммунистических идей в Китае. Подозревал он также, что и в России не все идет гладко: и там вожди давно уже предали Революцию. Более того, он видел в русских коммунистах не братьев по классу, какими их считал Мао, а потенциальных антагонистов в мировом коммунистическом движении, угрожающих незыблемости китайских границ. Но, при всем при том, коммунистическая идея казалась Чжилиню единственно приемлемой из тех, которые могут обеспечить консолидацию национальных сил, что в свою очередь должно привести к стабильности и порядку в стране.
В том же месяце, когда Мао и Чан прервали переговоры, Чжилинь и Афина поженились. Он, естественно, предпочитал буддийскую церемонию. Афина сказала, что у нее нет определенных религиозных убеждений, и поэтому ей все равно, каков будет обряд венчания. Хотя Чжилиня это немного покоробило, но он находился в состоянии такой эйфории, что тут же забыл об этом.
По желанию Чжилиня, церемония проходила в храме Лунхуа. И свои брачные обеты они произнесли в Зале Небесных Покровителей. После церемонии среди собравшихся было много разговоров об усиливающемся влиянии Мао, о новой оборонительной тактике Чана, о японцах в Манчжурии. Чжилинь обратил внимание на то, как мало настоящей озабоченности звучало в суждениях гостей. Впечатление было такое, что эти события, столь жизненно важные для него, им казались происходящими в другом измерении. Он отвернулся и угрюмо уставился в окно ничего не видящим взором. Он думал о Японии и России, и его пугало, как, в сущности, был беззащитен расколотый Китай.
Позднее, когда он выразил свои опасения Афине, она ответила со свойственным ей рационализмом:
— Ты бизнесмен, Чжилинь, а это — политические проблемы. Они должны решаться политическими средствами.
— Значит ли это, что мне не надо вмешиваться не в свое дело? — Он думал о Небесных Покровителях своей юности. — Может, нужна моя помощь?
— Честно говоря, — ответила она, — я думаю, что дела зашли так далеко, что одному человеку не под силу изменить их курс. Китай сейчас подхвачен стремительным потоком. Куда бежит река, туда Китай и вынесет.
— Но мы не беспомощны! — попробовал протестовать он.
— Верно, — согласилась она. — «Мы» как страна. Но не мы с тобой. Мы с тобой беспомощны.
* * *
Она смотрела на его отражение в окне. В качестве свадебного подарка он купил для нее этот дом. В течение трех недель фэншо - предсказатель, гадающий на четырех основных элементах бытия: земля, огонь, воздух и вода, — ходил взад-вперед по каждому из коридоров, чтобы убедиться, что дом расположен правильно на своем участке земли (кому охота жить в доме, стоящем на спине Земного Дракона?), что коридоры все заворачивают направо (каждый знает, что демоны не умеют поворачивать в этом направлении), что все комнаты расположены правильно и их кровать развернута к востоку и югу, а не к северу или западу.
— Чжилинь, — позвала она, — иди спать. — Не дождавшись ответа, она выразила свою мысль более откровенно. — Я хочу тебя. — Произнести эти слова ей было не просто: они застревали у нее в горле, но, начав, она продолжила уже смелее, откидывая покрывало: — Ты находишь меня привлекательной?
Она посмотрела ему в спину. Он не пошевелился, даже не подал вида, что слышит ее слова. Страх перед ней сковал его. Сейчас, когда подошел этот ответственный момент, он чувствовал, как ее присутствие давит ему на грудь, как чугунная гиря. Внутри все отнялось, и только сердце стучало, как метроном, отсчитывая проходящие секунды. Он с ужасом думал, переживет ли этот ужасный момент, простят ли его предки ему то, что он отдал свое сердце гвай-ло? И как насчет детей, которые она ему родит? Не будут ли они совсем другими, чем те Ши, которые рождались до них? Последняя мысль была ему абсолютно невыносима: для китайца понятие семьи свято.
— Чжилинь, посмотри на меня.
Он повернулся и понял, что пропал. Что бы ни приключилось с ним в следующие минуты, он не мог устоять перед ней. Она лежала на бледно-розовых простынях, ее распущенные волосы черными волнами покрывали подушки, как море, расплескавшееся в шумном беге по ночному пляжу. Она его перехитрила. На ней не было ночной сорочки. Вообще ничего не было.
В теплом свете настольной лампы ее смуглая кожа отливала, как топаз. В первый раз он видел ее наготу и на него будто столбняк напал. Она была как лесное озеро, в которое так и тянет нырнуть головой вперед. С ужасом почувствовал Чжилинь ее притяжение, с которым ему не совладать.
Она была маленького роста, но сложением значительно отличалась от женщин Востока, и грудь пышнее, и талия тоньше, и бедра шире. В Китае есть два типа женщин. Первый — это тип крестьянки с приземистой фигурой, с большими руками и ногами, с ладонями, огрубевшими от работы в поле. На другом конце спектра — изнеженная дама с кожей, никогда не видавшей солнца, чьи руки нежнее шелка, а ноги изувечены с детства колодками, в которые их заковывают, чтобы сохранить маленькими и, следовательно, красивыми.
Афина не попадала ни в одну из этих категорий. Хотя кости ее были и тонкие, но плоть отличалась упругостью. Руки ее были ловкими и сильными, а ноги вовсе не походили на лепестки лилий. Одним словом, чужестранка.
Она виновато улыбнулась ему и, увидев направление ее взгляда, он посмотрел вниз. Брюки его оттопыривались самым ужасным образом.
— Твое тело ответило мне, — сказала она с хрипотцой в голосе, — хотя уста твои и промолчали. — Она протянула к нему обнаженные руки, и Чжилинь подумал, что он сроду не видел более эротического жеста. — Иди ко мне.
Как во сне, он двинулся к ней через коврик перед кроватью. Движения у него были чисто рефлекторные сознание контролировало его действия не лучше, чем у тех преждевременно состарившихся людей, что валяются на грязной циновке в каком-нибудь притоне, судорожно вцепившись в трубку с опиумом, с бессмысленными остекленевшими глазами.
Он стоял у кровати с опущенной головой, наблюдая, как Афина расстегивает его брюки. По мере того, как она стягивала с него один за другим все принадлежности его европейского костюма, он ощущал все большее и большее отстранение своего тела, пока не почувствовал себя таким же чужестранцем, какой была и она.
Голый, он стоял перед нею, не смея дышать, с торчащим, как радиомачта, сокровенным членом. Но стыда он уже не чувствовал. И это еще больше усугубило ощущение того, что он — это не он. Перед Май, да и вообще перед любой китаянкой, он не мог бы с таким бесстыдством демонстрировать свое мужское достоинство.
Афина потянулась к нему и провела пальчиком по всей его длине вверх и вниз. Ощущение было такое, что она ласкает его рукой в шелковой перчатке. Он вздрогнул, набирая полные легкие воздуху и все функции его тела заработали нормально.
Продолжая трогать его левой рукой, она провела правой по его животу поднялась выше, проводя кончиками пальцев по ребрам. Тронула губами, заставив его почувствовать, как внутри его все внезапно сжалось. Блаженство начало постепенно овладевать им.
Эмоциональные вихревые потоки постепенно оформлялись в какое-то новое для него ощущение. Вроде как тьма среди бела дня, оно не должно было бы появляться, но, тем не менее, его присутствие было неопровержимо.
Афина увлекла его за собой в постель, в свое благоуханное царство. Со стоном он склонился над ней в почти молитвенной позе, прильнул губами к внутренней части ее бедер. Руки его скользнули с талии ниже, оглаживая бедра. Ягодицы ее были более полными, чем у китаянок, и прикосновение к ним почему-то особенно воспламенило его. Он почувствовал безумное желание войти в нее. Он раздвинул ей ноги и устроился между ними на коленях, постепенно опускаясь все ниже и ниже. Ее пальчики направляли его.
— Войди в меня, — прошептала она с той же интонацией, с которой недавно шептала: «Иди ко мне».
Пройдя последние разделяющие их дюймы, его трепещущая плоть, наконец коснулся ее влажного лона, и она издала стон. Мышцы нижней части ее живота дрожали от напряжения, она тяжело дышала.
Медленно и осторожно он входил в нее, пока не почувствовал, что головка его члена обхвачена ее сокровенным органом, как только что обхватывали его ее пальцы. Так же осторожно он начал двигать им вверх и вниз, погружая только самый кончик, будто дразня ее обещанием того, что будет дальше. Приподнявшись над ней, как луна над морем, он наблюдал за тем, как она реагирует на его движения.
Он считал, что умеет контролировать себя. Май вымуштровала его по части искусства любви и всегда говорила ему, что он нежный и понятливый любовник, хотя и не шибко страстный.
Но сейчас она не узнала бы своего Чжилиня. Он чувствовал себя так, будто забрался в неведомые глубины собственных эмоций, о существовании которых и не подозревал. Он чувствовал, как почти математический расчет искусства любви покидает его. Чем глубже проникал он в Афину, тем меньше он помнил о всех этих позах, намеренных паузах и ласках, которые должны привести и его самого, и его партнершу в состояние экстаза.
Совсем наоборот, он чувствовал безумное желание броситься очертя голову в омут страсти, ни о чем не думая, ни о чем не беспокоясь. Ее аромат пьянил его, сводил с ума. И он оставил контроль над собой и уступил тому смутному чувству, которое только что возникло в нем, и оно наполнило его блаженством, которого он раньше и вообразить не мог.
И тогда Афина, закрыв в истоме глаза, протянула к нему руки и, вцепившись пальцами в его плечи, простонала:
— Иди ко мне ближе. Я хочу чувствовать тяжесть твоего тела, когда дойду до точки!
И уже не помня себя от переполняющего его восторга, он опустился со всего маху на ее горячие, полные груди.
Слившись с ней, он поднялся ввысь, в поэтическое царство дождя и туч, и гроза разразилась ослепительными вспышками молний, и живительная влага оросила ее жаркое тело.
* * *
В воздухе пахло войной с Японией. Шел 1937 год. Но в Шанхае деловая жизнь не замирала. Горожане привыкли жить в условиях напряженности.
Чжилинь изо всех сил, насколько это было возможно, старался скрыть тревожные вести. Она никогда не испытывала тягот войны. Кроме того, она была женщиной, а такие вещи не принято обсуждать с представительницами прекрасного пола. Но Афина не переставала изумлять его. Она была умна, проницательна и гораздо храбрее любой китаянки. Она все-таки узнавала новости — разумеется, вместе со сплетнями, — несмотря на все его попытки оградить ее от них. Она постоянно задавала ему множество вопросов, и Чжилинь в конце концов, махнул рукой и рассказал ей все, что знал, лишь бы она перестала верить несуразным сплетням.
Он посоветовался с младшим братом, и они решили начать распродавать все свои неликвиды: складские помещения, промышленные предприятия и прочее. Чжилинь не очень рассчитывал на Китайскую армию, если разразится война. Во всяком случае, против Японии ей не выстоять.
В один из ненастных февральских дней его навестил Эндрю Сойер. Он пришел прямо в его контору на таможне. Такое случалось не часто, поскольку Чжилинь и Бартон Сойер старались не афишировать свои деловые связи.
К этому времени Эндрю уже вырос в высокого и сильного молодого человека. У него были отцовские голубые глаза и материнские светлые волосы Он уже давно на голову перерос Чжилиня и стесняясь своего преимущества в росте, старался в его присутствии больше сидеть. Вот и сейчас, лишь войдя в офис, сразу же придвинул к столу Чжилиня стул с высокой спинкой и уселся, не позаботившись снять пальто. Лицо у него раскраснелось, по-видимому, от зимнего ветра, гулявшего по Бунду.
— Извините, Старший дядя, я бы не пришел к вам на работу, если бы не чрезвычайные обстоятельства.
Эндрю Сойер владел кантонским диалектом даже лучше, чем его отец, и именно к нему он неизменно прибегал, общаясь с Чжилинем.
— Ничего страшного, — ответил он, мгновенно приготовившись слушать молодого человека со всем вниманием. — У меня такая работа, что всяким перерывам в ней можно только радоваться. Особенно, если ее прерываешь ты, Эндрю.
Чжилинь от души любил этого парня. Хотя он и был еще очень молод и поэтому порой ошибался, но он извлекал урок из каждой ошибки и никогда не повторял ее. Кроме того, ему не было свойственно высокомерное отношение к китайцам, как многим другим гвай-ло. Ему не надо было напоминать, в какой стране он родился и живет. Все китайцы, с которыми ему приходилось общаться, любили его, потому что в его присутствии не чувствовали себя униженными.
Эндрю с признательностью наклонил свою красивую голову.
— Это вы говорите из доброго расположения ко мне, Старший дядя. Я знаю, как загружены вы последнее время работой...
За этим вежливым введением должна была последовать основная часть, но Эндрю «завис», как поршень двигателя, когда внезапно отключается зажигание. Чжилинь решил придти ему на помощь.
— Тебя что-то беспокоит, Эндрю. В чем дело? Говори, не стесняйся.
Сойер-младший вздохнул с видимым облегчением, так что его широкие плечи даже немного ссутулились.
— Я вот думал... — Он опять замер на полуслове и, сцепив руки, потер ладони, будто они у него вдруг зачесались. — То есть, Старший дядя... Я думал... Я понимаю, что навязываюсь самым неприличным образом, но... — Он вскинул голову, и Чжилинь увидел в его глазах самую неподдельную боль, однако постарался не показать виду, что заметил это. — Старший дядя, а что если я зайду к вам вечерком... домой... чтобы посоветоваться?
— А с отцом это согласовано?
— Отец ничего не знает о моих неприятностях, — быстро сказал Эндрю. В голосе его прозвучала мольба. — И не должен знать.
С минуту Чжилинь не отвечал, а лишь испытующе смотрел на молодого человека. В конце концов, тот заерзал, предчувствуя отказ.
— Конечно, конечно, Эндрю, — поспешил успокоить его Чжилинь, улыбаясь. — Ты всегда желанный гость в моем доме. — Опять чувство облегчения явственно отразилось на лице Сойера-младшего. — В девять часов тебя устраивает?
— Да. Конечно, устраивает, Старший дядя! — Эндрю вскочил. — Спасибо большое. — От радости он забылся и, схватив руку Чжилиня, затряс ее на западный манер. — Извините, что оторвал вас от работы.
Чжилинь видел в окно, как он торопливо шел по набережной в сторону зданий европейского типа, выстроившихся вдоль Бунда.
* * *
Свинцовый дождь со снегом хлестал по закрытым ставням, когда в кабинет к Чжилиню вошла Афина и ввела Эндрю. Чжилинь горбился за столом, подбивая итоги распродажи неликвидов братьев Ши, соображая, что с ними делать в контексте надвигающейся военной грозы.
Он повернулся в своем кресле, услышав звук закрывающейся двери, когда Афина уже вышла из комнаты. Встал, с улыбкой поклонился гостю.
— Спасибо, что пришел, Эндрю, — сказал он, будто он сам был инициатором этой встречи.
На Чжилине был не европейский костюм, который он носил на службе, а халат из темно-синего шелка поверх традиционной китайской блузы и штанов. Он церемонно повел рукой.
— Проходи сюда. Здесь нам будет более удобно беседовать. Чай Афина уже заваривает.
Они сели в резные кресла с драконами. Окна были закрыты ставнями по случаю непогоды. С внутренней стороны на них была изображена пара тигров, одним прыжком перемахивающих через густые заросли, а над ними на фоне курчавых белых облаков плыла пара цапель, не обращавших никакого внимания на владык джунглей.
Вошла Афина, неся в руках изящный, покрытый красным лаком поднос с чаем. Она не осталась с ними, и они не сделали никакой попытки задержать ее.
По торжественным случаям Чжилинь всегда просил заваривать чай «Черный дракон», а не обычный зимний чай с жасмином. Вот и сейчас именно этот чай был заварен, и этот факт не остался незамеченным Эндрю, как и то, что они сидели лицом к юго-востоку, поскольку наступил Час Змеи Он был благодарен «дяде Чжилиню» за то, что он согласился выслушать его и вдвое — за оказанный почет.
Дождь хлестал по бамбуковым ставням, будто намереваясь сорвать их и проникнуть в святилище. Чжилинь устроил свой кабинет в задней части дома по двум причинам. Днем из окна открывался прекрасный вид на водную гладь, а ночью здесь было тише всего, потому что эта комната была отделена от остальных длинным коридором.
Чжилинь держал фарфоровую чашку в обеих руках, чувствуя, как тепло проникает под кожу и разносится по всему телу. Он смаковал чай, задерживая божественный напиток во рту, прежде чем позволить ему проскользнуть дальше.
Украдкой он изучал Эндрю. Его красивое европейское лицо, вобравшее в себя лучшее от отца и матери, сейчас хмурилось. Мигающий свет лампы подчеркивал крути под глазами юноши.
— На прошлой неделе я видел Уи Циня — сказал Чжилинь — Случайно столкнулся с ним когда был на севере по делам Он шлет тебе привет и надеется что весной выберется к нам и тогда вы сможете повидаться.
Эндрю кивнул. Но даже упоминание о его школьном приятеле не вывело его из подавленного состояния.
— С матерью все в порядке?
— Да, — ответил Эндрю и немного подумав добавил. — Спасибо, что спросили. Старший дядя.
— Человеку нужна хорошая и дружная семья, — глубокомысленно изрек Чжилинь, прихлебывая чай «Черный дракон» — Эти узы делают его сильным Эндрю. Без семьи он опускается до уровня животного. Без семьи конечно, можно прожить, но не более того Жизнь в высоком смысле, как это понимал Будда, человеку без семьи не доступна.
Чжилинь положил руки на колени.
— Эта непогода. — Он кивнул головой в сторону окна. — А ведь уже ли чунь , Начало весны. Через месяц будет Пробуждение насекомых. — Он покачал головой. — Нет, эта слякоть не к добру.
— Старший дядя... — Эндрю поднял голову. Он отставил чашку, почти не притронувшись к чаю. — Передо мной ужасная дилемма.
Так сразу и сказал, без предисловий. Как выпалил. И он пришел именно ко мне, - подумал Чжилинь.
— Почему не к своему отцу? Он вспомнил слова Эндрю. Отец ничего не знает о моих неприятностях. И не должен знать.
Чжилинь тоже отставил свою чашку. Он видел, что сейчас начнется серьезный разговор, но сидел молча. Он понимал, что если начнет его торопить, то только усугубит смущение молодого человека.
— Какое-то время, Старший дядя, — начал Эндрю, — я встречался с девушкой.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49
 шампанское andre beaufort, brut grand cru reserve 0.75 л 
Загрузка...

научные статьи:   конфликты в Сирии и на Украине по теории гражданских войн --- политический прогноз для России --- законы пассионарности и завоевания этноса


загрузка...

А-П

П-Я