https://wodolei.ru/catalog/mebel/rakoviny_s_tumboy/55/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

О чем ты говоришь? Какой ещё ребенок? Кей живет в Детройте со своим мужем. Я это знаю. Мать пишет мне каждую неделю.
– Кей и рядом не была с Детройтом. Она умерла во время родов в Рочестере, так и не выйдя замуж. Этот негодяй Уилфред отказался жениться на ней. Это означает, что их сын – незаконнорожденный. Но я, черт возьми, это исправлю.
Луиза не могла переварить этот поток шокирующей информации. Она опустилась в единственное кресло, которое тотчас заскрипело. За окном усилился дождь. Он безжалостно хлестал по стеклу.
Изумление Луизы сменилось гневом.
– Ты меня обманул. Не сказал об этом ни слова до женитьбы. Ты дожидался этого момента, чтобы раскрыть рот.
– Мне пришлось так поступить. – Марк потянулся на тонком хлопчатобумажном покрывале. – У меня не было другого выбора. К тому же ты сама кое-что скрывала.
– Что?
– Ты хотела выйти замуж не меньше, чем я. Бесполезно отрицать это.
– Конечно, я хотела выйти замуж, но совсем по другим причинам. Я хотела жениться, потому что забеременела и влюбилась в тебя. Ты же стремился к этому, чтобы мы усыновили твоего незаконнорожденного племянника, и вовсе не любишь меня.
Марк сел, его глаза помрачнели, стали грозными.
– Я не желаю слышать слово «незаконнорожденный».
– А если я не соглашусь, – сказала Луиза, – на усыновление?
– Я брошу тебя, и ты больше меня никогда не увидишь.
Она пришла в ужас, поняв, что он не шутит. Ей пришлось быстро пошевелить мозгами.
– О'кей, допустим, мы усыновим ребенка Кей. Как мы сможем изображать, что он – наш сын, ведь мы только что поженились? Как это будет выглядеть?
– Никто в Пилгрим-Лейке не знает о том, что мы только что поженились. Мы скажем, что поженились год тому назад и держали это в тайне.
– В тайне? От моих родителей? Ты сошел с ума?
– Вовсе нет. Я должен позаботиться о добром имени моей несчастной умершей сестры и намерен сделать это во что бы то ни стало. Ты – моя жена и должна помочь мне.
– Но что скажут мои родители? С них достаточно и того, что я забеременела до свадьбы, но эту проблему я улажу. Вернуться домой беременной, да ещё с месячным сыном – это уже другое дело. Мои родители откажутся от меня.
– Нет, не откажутся.
– Они не поверят, что мы поженились год тому назад. Ни за что.
– Поверят, если ты скажешь им, потому что они захотят поверить тебе. – Марк казался таким же невозмутимым, как в тот день, когда он появился в колледже вроде бы на один уик-энд.
– Преждевременные роды – маленькая невинная ложь. То, о чем ты просишь – кощунство. – Но она попала в ловушку и знала это. – Даже если мои родители поверят в эту неубедительную историю, как быть с нашими друзьями и соседями по Пилгрим-Лейку? Их нам не провести.
Марк принялся скручивать сигарету.
– Они тоже поверят. Они не посмеют оскорбить недоверием таких добропорядочных и влиятельных горожан, как твои родители. Неужели тебе это не ясно? Все пройдет без сучка и задоринки.
– Нет. – Слезы, которые сдерживала Луиза, скатились по её щекам на воротник скромного платья, в котором она выходила замуж. – Это какой-то кошмар. Такое не случается в реальной жизни. А почему Уилфред не может усыновить Харри? Он – его настоящий отец.
– Мерзавец сделал ноги. Даже если бы он остался на месте, я бы не позволил такому подонку воспитывать моего родного племянника.
Марк пустил к потолку кольцо дыма.
– Ладно, с этим все решено. Мы усыновляем Харри, но он никогда не узнает об этом. И твои родители – тоже. Никто в Пилгрим-Лейке не узнает правду.
– Я буду её знать.
– Верно. Ты, я и Джулиана. Только мы трое. Когда ты родишь, новый ребенок ничего не узнает, потому что Харри уже будет с нами. Все будут относиться к обоим детям одинаково. Ребенок, появившийся вне брака и остающийся незаконнорожденным, всю жизнь несет на себе эту печать. Такая судьба не постигнет малыша моей сестры. Ни он сам, ни кто-то другой не заподозрят правду, и Харри будет чувствовать себя равным другим детям.
– Равным? – закричала Луиза, и из её глаз снова брызнули слезы. Как же, равным! Хотя индейские предки Марка по отцовской линии обосновались в районе Пилгрим-Лейка пятнадцать тысяч лет тому назад, а его голландские предки по материнской линии появились здесь двести лет тому назад, все равно его семья имела более низкий социальный статус, чем родные Луизы с их чисто английскими корнями.
Именно английская королева в начале восемнадцатого века заключила бесчестный земельный договор с простодушными индейцами из племени немси, которому принадлежали прародичи Марка. После совершения сделки англичане, а позже более жестокие голландцы начали осваивать ценные сельскохозяйственные угодья, и индейцы поняли, что контракт, легкомысленно подписанный ими с «голубоглазыми людьми», означал потерю принадлежавших им земель. Немси стали медленно, с горечью, отступать в дальние горные равнины, чтобы начать там новую жизнь.
Остались лишь немногие – например, прапрапрапрадед Марка. Он влюбился в голландскую девушку Маргит, и, пренебрегая традициями своего гордого народа, женился на ней. Потом, чтобы обрести свое место в белой общине, сменил фамилию Маринготоп, которой прежде гордился, на Маринго, и начал отрицать свое благородное индейское происхождение…
Из музыкального автомата Чарли доносилась песня «Дудочников»-«Твои слова и дела потрясают меня, я все больше влюбляюсь в тебя». Чарли предстал перед Луизой и Джулианой с ароматными бифштексами по-швейцарски на подносе. «Прежде думал я, что жить смогу без любви, теперь она – вся моя жизнь.»
– Я сейчас принесу хлеб и масло, – сказал Чарли.
– Семейные трагедии, – пробормотала Джулиана. – Да, мы обе вдоволь настрадались. Тебе пришлось усыновить Харри. Потом твои родители погибли в том ужасном пожаре. Моего мужа погубило спиртное. Моя дочь умерла при родах. А теперь Марк.
Однако к удивлению Луизы её свекровь оставалась спокойной, её глаза были сухими. Луиза подумала, что она сама вряд ли смогла бы сохранять такое самообладание, если бы с Харри что-то случилось. Конечно, не смогла бы. Она только сейчас осознала, что уже половина первого, а Харри ещё не появился. Ее кольнуло недоброе предчувствие. Что его задержало? Где он сейчас?
– Да, здесь подают щедрые порции, – сказала Джулиана. – Это нельзя отрицать.
Через мгновение Чарли принес блюдца с хлебом и маслом. Взяв вилки, женщины принялись медленно и молча поглощать дымящиеся сорокапятицентовые блюда.
6
За три минуты до полудня я взяла книгу об Испании, отправилась вниз, набрала телефон нашей школы и попросила позвать Харри Маринго.
– Он должен быть в раздевалке после урока физкультуры, – сказала я одинокой телефонистке, мисс Галант. – Будьте добры, передайте ему, что звонит сестра, мне надо сообщить ему нечто важное.
Я волновалась так сильно, что мое сердце отбивало чечетку. Однако моя решимость не ослабевала – я знала, что день познания наступил. Я провалялась в моей проклятой кровати все утро, обдумывая, как мне лучше соблазнить брата. Кажется, я разработала хороший план. Вряд ли Харри осмелится отступить, даже если будет готов умереть от чувства вины. Я тоже испытывала его, ну и что? Мы будем чувствовать себя виноватыми вместе. Любой глупец знает, что это лучше, нежели испытывать чувство вины в одиночестве.
– Алексис?
Голос Харри показался мне незнакомым, странным, далеким, и тогда я поняла, чем это объясняется: прежде мы никогда не разговаривали друг с другом по телефону. Сейчас мы как бы стали взрослыми, вроде Хэмфри Богарта и Лорен Баколл в «Иметь и не иметь», хоть я и не помню, чтобы они в этом фильме беседовали по телефону. Мы с Харри перестали быть детьми.
– Ты должен немедленно прийти домой, – сказала я. – Это очень важно.
– В чем дело?
– Это не телефонный разговор.
– Что-то стряслось?
– Пожалуйста, Харри. Не ешь ленч у Чарли. Приходи вместо этого домой.
– Тебе плохо? Может быть, мне стоит заглянуть в магазин и сказать маме. Если ты действительно разболелась.
Меньше всего на свете я хотела, чтобы Харри приближался к магазину или аптеке Чарли, где мать могла заметить его. Если я знаю мою мать, то она скоро увидит Харри, но это произойдет в месте, не имеющем отношения к торговле. Это произойдет прямо здесь, в нашем славном доме. На полу в гостиной лежит медвежья шкура. Она очень удобная.
– Садись на свой велосипед и приезжай домой.
Я сразу же положила трубку, боясь произнести ещё одно слово. Я знала, что мисс Галант прослушивала всю беседу. Она – старая дева, возможно, её нездоровый интерес к чужой жизни связан с этим, с отсутствием собственного мужчины, с необходимостью ухаживать за умирающей от рака матерью.
Я скажу кое-что о Пилгрим-Лейке. Здесь нет секретов. Или, как выражается моя мать, спрятанных в шкафу скелетов. Сейчас я ясно вижу её готовящей на ленч ежедневный сэндвич с сыром и ветчиной, который она запивала молоком. Я не хочу быть похожей на нее: заурядной, всегда одинаковой, скучной. Я скорее убью себя.
Не понимаю, почему мой отец когда-то женился на ней. Он, должно быть, потерял тогда рассудок. Он был таким красивым. По-моему, ему приходилось топить ошибку своей молодости в спиртном. Несчастливый брак подтолкнул его к бутылке. Люди смеются за нашими спинами. Они не смеют делать это у нас на глазах, потому что мы владеем магазином, вовремя оплачиваем счета, являемся уважаемой семьей. Я не хочу только выглядеть респектабельно, этого мне недостаточно. Харри – тоже. Мы оба хотим большего и добьемся этого.
Знаете, чего хотим мы с Харри? Чего всегда хотели? Мы хотим быть летними людьми. Мы часто говорим об этом. Мы не хотим жить здесь, как бы любезно ни держались с нами каждое лето богатые туристы. Мы хотим стать этими летними туристами и сорить деньгами, словно это обыкновенный мусор. Прошлым летом здесь была одна девочка, я никогда её не забуду. Ее родители ездили в длинном черном авто. Мать сказала, что это «кадиллак». Она произнесла это слово с восхищением, нет, с жадностью, потому что знала, что такие люди полезны для бизнеса. Во всяком случае, она надеялась на это.
Но девочка была моей ровесницей, ей исполнилось двенадцать лет. Она носила белую плиссированную юбку из акульей кожи и белую безрукавку из такого же материала. Она была загорелой, с покрытыми бесцветным лаком ногтями на ногах. Ее сандалии держались на двух узких ярко-зеленых ремешках. Волосы девочки прикрывал яркий платок с зелеными, розовыми и красными точками.
Я никогда не забуду её по множеству причин. Во-первых, потому что моя мать никогда не позволяла мне ходить в белом. Она считала этот цвет слишком марким. И ещё я никогда не видела девочек с педикюром. Она меня очаровала. Пробудила во мне зависть. Зеленые сандалии, зеленый платок на голове. Однажды, когда мы купались, она с озабоченным выражением лица сообщила мне, что ей необходимо беречь уши, потому что они недавно болели. Мне захотелось затолкать её голову в воду, даже если то, что она сказала о своих ушах, было правдой.
На самом деле она как бы говорила мне, что её семья в состоянии купить ей костюм-двойку из акульей кожи, стоивший, должно быть, целое состояние. Она могла прикрывать уши дорогими шелковыми платками. Всем своим видом девочка заявляла, что она лучше меня. И я в конце концов затолкнула её голову в воду, притворившись, будто это обычная шалость. Я знала, что она не посмеет ответить мне тем же самым. Я извинилась и объяснила, что мы все тут топим друг друга.
– Но мои уши, – сказала она. – Их нельзя мочить.
– Ты же в купальной шапочке. – Она была лимонно-желтой – точно такого же цвета, что и купальный костюм девочки. – С твоими ушами все будет в порядке.
Она тотчас выскочила из воды. Ее покрытые бесцветным лаком ногти заблестели под жарким дневным солнцем.
– Пожалуй, я скажу маме про уши.
Никто из нас не носил тогда купальные шапочки, хотя Чарли продавал их пожилым туристкам. Они стоили дорого. Двадцать девять центов. (Мы с Харри получали еженедельно на питание по двадцать пять центов.) Мать объяснила, что шапочки изготавливаются из резины, а этот материал во время войны в дефиците. Сколько бы они ни стоили, мне они казались смешными, я бы никогда не полезла в воду в этом идиотском наряде. Однако в тот день я заснула вся в слезах, помня, как выглядела белая акулья кожа на фоне загорелого тела.
– Алексис?
Я не слышала, как открылась входная дверь. Харри примчался домой так быстро, что я не могла в это поверить. Он прилетел ко мне – Господи, наш отец уже никогда не сможет это сделать. Самолеты вызывают у меня восторг, они могут доставить человека куда угодно, сделать его свободным.
– Я в гостиной.
Он вошел, и я подумала, что выгляжу не хуже Лорен Баколл. Возможно, даже лучше, хотя мы относимся к разным типам. И Харри. Даже в поношенном коричневом свитере и бежевых вельветовых брюках, переживших семь миллионов стирок, он был так же хорош собой, как наш отец. Но дело было не только в красоте, он обладал чем-то большим. Мы оба наделены этим, как и Марк Маринго (отныне я буду мысленно называть его именно так) – в отличие от нашей матери, мисс Галант и большинства зануд, проживающих в Пилгрим-Лейк. Я бы хотела знать, как это называется – то, что делает меня и Харри отличными от соседей, выделяет нас из общей массы.
– Ты все ещё в пижаме.
На мне была розовая шерстяная пижама, которую мать купила к Рождеству. Она подарила мне её и фигурные коньки. Харри получил сани для скоростного спуска, о которых он давно мечтал. Я не могла нарадоваться конькам, научилась кружиться и совершать прыжки лучше всех девчонок в городе. Что касается пижамы, то на ней были нарисованы кролики. Я не хочу носить одежду с кроликами. Я хочу носить платье, как у Лорен Баколл в «Иметь или не иметь» – элегантное, черное, открытое. У меня ещё нет грудей. Вероятно, они будут маленькими. Это меня не беспокоит. Лишь бы они появились.
– Конечно, в пижаме. Я болею. В чем я должна быть? В моей обычной одежде?
Харри, похоже, здорово смутился. Можно ли было упрекнуть его в этом?
– Алексис, я не понимаю.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61


А-П

П-Я