научные статьи:   пассионарно-этническое описание русских и др. народов мира --- циклы национализма и патриотизма --- принципы для улучшения брака: 1 и 3 - женщинам, а 4 и 6 - мужчинам

 https://wodolei.ru/catalog/vanny/s_gidromassazhem/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Словом, переятие кошкой каких-то устойчивых формул нашего поведения никакими природными инстинктами в принципе необъяснимо. Все обстоит гораздо глубже и, добавим, – много интересней: это трогательное симпатичное существо не хочет – да и просто не в состоянии – механически подчиняться не во всем доступным ей порядкам нашего дома. Кошка всею своей трепетной душой стремится понять их, и именно постижение их существа – решительно минуя неприемлемую для нее стадию подчинения не претендующей ни на что приживалки – преобразует ее усилия в род тихого подвижнического служения законам нашей общей с нею обители.
Впрочем, употребленное здесь выражение «стать одной из нас» не вполне точно передает скрытую суть вещей: способное отразить лишь внешнюю, осязаемую их поверхность, оно не затрагивает самое главное – взыскующую всеобщего согласия душу нашей маленькой доброй героини; между тем речь идет именно об этой мятущейся стихии, а вовсе не о телесном. Конечно же, кошке и в голову не приходит безумная мысль о том, что когда-нибудь она сбросит шерсть и встанет, наконец, на задние лапы; стать одной из нас для нее означает проникнуть в совершенно иное – незримое измерение нашего загадочного бытия. Так что здесь правильней было бы видеть не грубое преобразование плоти, но тихое обращение ее души (так чужеземец, принимая вероучительные откровения нашего исповедания, становится для нас своим, несмотря на все сохраняющиеся отличия в цвете кожи и разрезе глаз); и копирование наших привычек – это вовсе не слепое подражание людям, но переятие наших обрядов, постижение таинственных наших ритуалов… Словом, во всем этом – трогательная попытка прикосновения к тому, что, собственно, и делает человека человеком.
На величественных росписях Станцы делла Сеньятура основатель Афинской школы Платон указует на небо, в то время как жест великого его оппонента Аристотеля обращен к земле. Наверное, не каждый знает, что именно означает собой эта запечатленная кистью Рафаэля символика, но свойственная только одной философии особенность состоит в том, что даже не зная существа учений, развитых кем-то из бессмертных, можно оказаться и их убежденным последователем, и рьяным ниспровергателем. Философия – это удивительная стихия, в которую время от времени погружается разум каждого (кто, конечно, обладает им), и каждый способен самостоятельно повторить здесь уже давно сделанные кем-то другим открытия, сложить на их основе какие-то собственные убеждения.
Вот так и здесь: свои убеждения оказываются присущими и обыкновенной домашней кошке. При этом ее философия, как кажется, чужда рассудочности и приземленности Аристотеля; она светла и возвышенна, что-то платоническое различается в ней. Кошка романтизирует человека, она идеализирует самую душу зажженного им очага, и ее пожизненное служение и ему, и его дому обращено отнюдь не к физической составляющей этих – и в самом деле не сводимых только к земному – понятий, но возносится к тому светлому идеалу, который видится ей сквозь плотную завесь всего осязаемого.
По-видимому, особенностями ее миросозерцания объясняется и то таинственное обстоятельство, которое способно поставить в тупик едва ли не любого, кто сталкивался с ним, – способность кошки без всяких видимых причин как-то вдруг навсегда уйти из дома, где она провела всю свою жизнь. Это недоступное человеческому рассудку свойство ее характера (у непосвященных) вызывает подозрение в постоянной готовности кошки к измене. Бытует мнение, что, в отличие от собаки, она привязана не к хозяину, а к месту, и если что-то значимое для нее навсегда теряется здесь, совершенное равнодушие, питаемое к человеку, лишь беспечалит уход.
Но если так, то неизбежен вывод о том, что чем теплее и сытнее какое-то другое место, тем сильнее желание поступиться ради него признательностью всем, кто делил с нею старый кров. В действительности же (и к счастью) это совсем не так; просто и сам дом, и все без исключения его домочадцы, да и вся совокупность обрамляющих быт человека вещей воспринимаются кошкой как некое единое, уже неразложимое на автономно существующие атомы целое, и это целое обязано быть сцементировано одним – любовью и миром.
Стройная гармония всего этого многосложного комплекса, внутреннее согласие всех составляющих его стихий и образует подлинную цель ее прихода к нам. Поэтому там, где ее труды хотя бы отчасти увенчиваются успехом, ни одна нормальная кошка сама никогда не променяет свою – пусть и не слишком комфортно устроенную – обитель ни на что другое; ее невозможно соблазнить ни более мягкими диванами, ни даже более жирной сметаной.
Двухлетний кот Кузя совершил беспрецедентный поход по просторам Якутии. За три месяца он преодолел расстояние в 2 тыс. 150 км. Между прочим, пройти более двадцати километров в день – нелегкое испытание и для человека, для кошки – тем более. Даже взрослая, вполне здоровая и полная сил кошка уже через полчаса совершенно выматывается, если человек, за которым она следует, идет неторопливым шагом, – утверждает один из самых авторитетных кошковедов, Конрад Лоренц. А этот отбившийся от своей семьи путешественник шел так три долгих мучительных месяца. Он жил в доме Ефремовых в поселке Оленек. В начале минувшего (2004 г.) лета хозяева увезли его в Якутск. Привыкшее к свободному общению с окружающей природой, это, в общем-то, юное создание, разумеется, не могло не растеряться в шумном городе. Словом, кот на третий день исчез. Прекратив тщетные поиски, Ефремовы вернулись в район. Спустя три месяца вечером на пороге своего старого дома в поселке они увидели своего любимца. Кот был исхудавшим, потрепанным, на хвосте следы укусов, когти стерлись, взгляд одичавший. В родной дом кот шел через таежный лес, по холмам, перевалам, пересекал многочисленные реки и озера. (Истoчник: Vazhno ru 05.12.2004)
Пусть склонность к эпикурейству и образует собой своеобразную доминанту характера, но важно понять, что в действительности это доминанта ее духа, а вовсе не лейтмотив физиологии. В ней безраздельно господствует приверженность отнюдь не к чувственным удовольствиям (хотя, конечно, любая кошка довольно трепетно относится и к ним), не склонность к изнеженной беззаботной жизни, – ее влечет стихийное стремление к по-своему понятому счастью. Меж тем тайна подлинного счастья (и это с особенной отчетливостью доказывается именно кошкиным служением) принадлежит чуждым всякой вещественности сферам бытия – сферам, которые на самом деле бесконечно далеки от тех, что переполняются одним только материальным достатком. Да ведь и сам Эпикур, имя которого (большей частью по простому неведению) фигурирует там, где речь идет о стремлении к удовольствию, в действительности говорил о разумном стремлении человека именно к этому возвышенному состоянию его души, а вовсе не к физиологическому удовлетворению низменных настояний плоти.
Вот так и упомянутого здесь «путешественника» влекло туда, где он был счастлив…
Кошка легко уживается везде, где достигается стройный консонанс всех тех первоначал, что формируют ее маленький мир, и – вопреки всему – остается с человеком даже там, где все вокруг него оказывается уничтоженным (бомбами ли, природными ли катаклизмами, неважно). Все это говорит о том, что центральное место в этом мире, несмотря ни на какую неспособность разглядеть-таки ее глубокую привязанность к нам, занимаем именно мы, люди. Но если все же что-то большое и важное (а им может быть только одно – лад и согласие во всем, что в комплексе образует ее понятие дома) вдруг теряется в нем, – уходит и она…
Между тем взыскуемое кошкой согласие достигается совсем не просто, и в первую очередь оно требует великих и долгих трудов познания того, охранительницей чего назначает ее судьба, проникновения в самую суть окруживших ее материй.
Вспомним, в одном из добрых старых фильмов о гинувшей в омутах перестройки советской школе кто-то из юных его героев рождает ставшую культовой фразу: «Счастье – это когда тебя понимают».
А ведь это и в самом деле счастье, – когда есть понимание между людьми; многие советские школьники на уроках российской словесности даже писали сочинения на тему, формулируемую этим тезисом. Но кто из них задумывался над тем, что в нем есть и таимое от поверхностного взгляда второе дно? Ведь этой максимой открывается довольно широкий простор для какого-то нравственного иждивенчества. Исповедание подобной веры рождает в человеке неколебимое убеждение в том, что именно мир должен приложить все усилия, для того чтобы разглядеть его достоинства. Неукоснительная обязанность окружающих состоит в том, чтобы понять и полюбить его, – сам же он свободен от любых трудов, благодаря которым сокровища его души могли бы стать очевидными для всех. А в результате целый мир оказывается неоплатным должником всех послушников этого вероучения, и его упрямое нежелание платить по своим счетам в великом множестве рождает мизантропов, разочарованных и в человечестве, да и в самой жизни людей.
Принявшая же обет пожизненного служения человеку и его дому кошка видит свое счастье в совершенно ином: «Счастье – это когда я понимаю», выражая кредо всех своих пра-пра-бабок, могла бы сказать и моя славная питомица, мой маленький добрый товарищ. Хотя, конечно же, она нисколько не против того, чтобы и сознающий свою принадлежность к общему цеху хозяин приложил труд лишний раз взглянуть на бесценные (в самой серединке – бриллиантовые) сокровища ее чистой души.
Словом, пересказываемое всеми киплинговское суждение о кошке: «Я не друг и не слуга. Я, Кошка, хожу, где вздумается, и гуляю сама по себе…» – это всего лишь дань окружающей ее легенде, которая порождается нашей собственной неспособностью разглядеть ее подвижничество, высокомерным нежеланием опускаться до понимания подлинного смысла ее жизни в нашем доме.
Может быть, самое острое и наглядное противоречие этому стереотипному, но все же не имеющему никакого отношения к реальной действительности образу проявляется в ее реакции на наше обращение к ней.
Кошке, конечно же, недоступен смысл произносимых нами слов, она в состоянии усвоить содержание лишь нескольких ключевых для нее знаков. И уж тем более она не понимает ту, не всегда открытую и нам-то самим, абстрактную логическую связь, которая скрепляет их воедино; она реагирует только на мелодику нашей речи, на тембр голоса, на интонации. Вот и забудем на минуту о семантике слов и о грамматической структуре конструируемых ими предложений, а просто вслушаемся в музыку того, что адресуется ей.
Например.
Любознательная кошка, как только открывается дверь квартиры, стремительно выскакивает на лестничную площадку и уносится куда-то по лестнице. Ее можно (и нужно) понять: даже сидя взаперти она знает кое-что о многих происходящих там событиях, – тонкий слух и природная сметка позволяют ей сделать весьма здравые предположения о жизни, которая скрыто от нее протекает за стенами нашего жилища.
Так, например, моя питомица каким-то (совершенно непонятным для меня) образом «вычислила» существование большого сибирского кота в квартире сверху: не один раз я заставал ее перед этой квартирой, дверь которой она энергично скребла когтями обеих лап. Что же касается меня самого, то мне стало известно о нем только через несколько лет после того, как он въехал туда в компании с новыми жильцами.
Конечно же, все эти предположения нуждаются в объективном подтверждении и строгой проверке, вот кошка и стремится туда, чтобы разрешить хотя бы какие-то из разбирающих ее сомнений.
Но нетерпеливым хозяевам нужно запирать двери, и часто в их голосе слышится не только раздражение, но и откровенная угроза в адрес непослушного зверька. Многим почему-то кажется, что чем более категорическим, жестким и устрашающим образом будет высказано требование, тем быстрее ему подчинится животное. Но это совсем не так – ведь оно просто не в состоянии разобраться ни в семантической (то есть в смысловой, определяющей значение того, что мы хотим донести до окружающих), ни тем более в логической структуре наших высказываний. Слова здесь могут быть разными, но общий смысл всех тех сотрясений воздуха, которые производятся в эту минуту, как правило, выражается доступной любому из нас формулой: «Марш домой, или тебе будет плохо», иначе говоря, имеется в виду, что наказание последует только в том случае, если четвероногий питомец не явится тотчас. Поэтому в действительности значение всех произносимых нами слов не таит в себе в общем-то ничего страшного, но ведь животному-то (кстати сказать, именно то же в подобную минуту испытывает и маленький ребенок), не имеющему ни малейшего представления о причине развертывающегося ни с того ни с сего светопреставления, в угрожающих хозяйских басах слышится отнюдь не светлая идиллия трогательной заботы о нем же самом, а совсем другое: «Щас! Тебе!! Будет!!! ПЛОХО!!!!!!!!!!!!!!!!»
Представим себе неких ужасных видом огромных и могущественных инопланетян, вдруг спустившихся на нашу Землю и почему-то задержавшихся на ней… Мы решительно ничего не понимаем в их жизни, смысл совершаемых ими движений, производимого ими шума абсолютно недоступен нам, – но, как кажется, они незлобивы и вполне покладисты, больше того, – часто делают приятные нам вещи. Мы постепенно начинаем свыкаться с ними, и нас уже не пугает ни их облик, ни даже та тайна, которая окружает их. Но вдруг, неизвестно по какой причине, их лицо искажается чем-то свирепым и привычный спокойный рокот их голоса взрывается грозным рыком… еще мгновение – и нас испепелят всесокрушающие молнии их гнева. Что (я бы, например, тут же куда-нибудь удрал) сделали бы мы? Да, думаю, многих просто хватил бы инфаркт.
А вот наши питомцы – идут к нам. На жуткую расправу, на казнь, на страшные смертные муки, которые отчетливо распознаются ими в громыхающих железом инфернальных интонациях нашего остервенелого рыка. Что движет ими в этот момент?
Да нет же, и тысячу раз нет: вовсе не свойственное бесправным рабам сознание того, что им просто некуда деться! Ими движет – долг. Посвятившие себя нам, они знают только его власть. И еще искреннюю привязанность к нам, если, конечно, не поминать всуе слов, относящимся к более высоким материям и более нежным чувствам. Просто сложилось так, что обет пожизненного служения своей приемной семье, нашей общей с ними обители вдруг воззвал к жертвенности, и эти маленькие обмирающие от страха (с поджатым хвостом и опущенными ушами) существа возвращаются вовсе не из рефлекторного повиновения грозной команде. Скорее наоборот, смысл всеми чувствами воспринимаемого ими приказа диктует им диаметрально противоположное: «Беги!!!», но подвижническое смирение обязывает их к прямому неповиновению – и они возвращаются. Чтобы умилостивлять тех изрыгающих смертельную угрозу («затопчу тебя ногами, заколю тебя рогами!») страшных разгневанных демонов, которые вдруг овладели их несчастными добрыми хозяевами. Что-то от неколебимой решимости первохристиан, во времена Нерона шедших умирать за свою веру на аренах римских цирков, явственно распознается здесь…
Можно ли винить тех, у кого страх вдруг берет верх над нравственным их долгом? И не о результатах ли именно этого возобладания над ним кричат пестрящие на столбах наших городов бесчисленные объявления о пропаже домашних питомцев?
Моя покойная жена никогда не пыталась пугать нашу кошку, когда та выскакивала за дверь. Отчетливо понимая, что ее любимица должна возвращаться к ней, потому что именно здесь, рядом с нею, хорошо, она выходила на лестницу и начинала мурлыкать ей что-то вроде: «Иди ко мне, Хорошенькая! Иди ко мне, Пригоженькая!» И та, воздевая над собой ликующий от самой нежной любви к своей хозяйке хвост, шла…
Я тоже не тороплю ее, в конце концов природная любознательность не истребима ничем, и ей, конечно же, нужно дать какое-то время; она обязательно вернется сама, но если что-то задерживает ее, – то теперь уже я выхожу на лестницу и начинаю завлекать в наш общий дом все тем же обещанием немедленного счастья: «Иди ко мне, Умница! Иди ко мне, Красавица! Иди, Золотая по краям серебряная!..»
Можно не видеть многого, а значит, можно и возразить против того, что привычная нашему взору кошка ради служения нам в действительности готова подвигнуть себя на тяжкий труд и на великие жертвы. Беззаботное и вместе с тем своенравное и независимое существо, по мнению многих, нисколько не интересующееся своими хозяевами, – вот образ, господствующий в сознании большинства. Но ведь («смычку волшебному послушна») и выпархивающая на сцену балерина в воздушной белой пачке кажется нам сотканной «из тех материй, из которых хлопья шьют», – а кто, кроме нее самой, знает, каких трудов в действительности стоит переподчинение физических законов мироздания вдохновенному полету ее трепетной души?
Вот такова и героиня нашего повествования: врожденная деликатность и впитанная духом царящих в ее доме отношений учтивость (не отделимые, впрочем, и от известной гордости) диктуют ей свой стиль поведения – она никогда не станет обременять нас своими заботами; ее пожизненный труд надежно сокрыт даже от самых близких, и перед всеми нами, обитателями общего дома, без всякой корысти взятого ею в пожизненную опеку, она («блистательна, полувоздушна») всегда предстает только при полном параде. И нужно случиться чему-то необыкновенному, чтобы этот великий труд и те страшные испытания, которые она готова претерпеть ради нас, вдруг открылись нам.
В семье пережившей блокаду Ленинграда Веры Николаевны Вологдиной жил кот Максим. Все кошки в те страшные дни давно уже были съедены, но кто может осудить людей, умиравших от голода? «В нашей семье тоже дошло до этого, – вспоминает Вера Николаевна. – Мой дядя, в мирное время спокойный уравновешенный человек, требовал кота на съеденье чуть ли не с кулаками. Мы с мамой, когда уходили из дома, запирали Максима на ключ в маленькой комнате. Жил у нас еще попугай Жак. В хорошие времена Жаконя наш пел, разговаривал. А тут с голоду весь облез и притих. Немного подсолнечных семечек, которые мы выменяли на папино ружье, скоро кончились, и Жак наш был обречен. Кот Максим тоже еле бродил – шерсть вылезала клоками, когти не убирались, перестал даже мяукать, выпрашивая еду. Однажды Макс ухитрился залезть в клетку к Жаконе. В иное время случилась бы драма. А вот что увидели мы, вернувшись домой. Птица и кот в холодной комнате спали, прижавшись друг к другу. На дядю это так подействовало, что он перестал на кота покушаться… Жаконя через несколько дней погиб. А Макс выжил… В сорок третьем году к нам стали приходить люди – глянуть на это чудо. Однажды на экскурсию учительница привела целый класс… Удивительно, но Максим оказался долгожителем. Умер он двадцатилетним от старости в 1957 году».

Глава 8. Частная жизнь
В которой приоткрываются некоторые секреты частной жизни дома, и повествуется о маленьких хитростях отдельных его обитателей
Впрочем, служением – служением, но никакой долг и никакая верность ему никогда не могли полностью заслонить собою частную жизнь. Конечно же, своя «частная жизнь» есть и у моего маленького доброго товарища по цеху, и – разумеется – не все в ней открыто мне; мы знаем многое такое друг о друге, что способно крепить нашу взаимную склонность, но, вероятно, еще большее пролегает за той чертой, куда не пропускаются даже самые близкие. Член моей небольшой семьи, она с готовностью признает определенные права за мной, а значит, и сама имеет право хранить какие-то собственные секреты; и поэтому многое из того, что скрывается там, в хранимом ею, недоступно никакому, даже самому внимательному и систематическому, наблюдению.
И разумеется же, никакое общежитие никогда не свободно от конфликтов. Поэтому в тихую гармонию нашего дома, как и в гармонию любого другого, населенного искренне признательными друг другу существами, нередко врываются мотивы взаимных недоразумений и даже каких-то мелких обид.
Чем бы ни крепился давний союз человека и кошки, мы принадлежали и продолжаем принадлежать разным видам живых существ, с совершенно иным составом потребностей, несопоставимой психикой, и, разумеется, приверженных разным целям и ценностям бытия. Говоря высоким языком, различие исповеданий – вот что в первую очередь разнит и рознит нас. Никакое, даже самое пламенное, стремление воплотиться в тех, кто делит с нею общую обитель, никогда не сделает кошку человеком; никакая снисходительность и доброта самого человека не пересилят свойственного нашему надменному роду высокомерия, из-за которого никогда (никогда?) не будет уравнена значимость наших жизней, а следовательно, и ценность всех разделяемых нами принципов и идеалов. Существование именно этих отличий и делает невозможной даже в теории не прерываемую ничем идиллическую безмятежность совместного бытия. Здесь уже говорилось о том, что именно в подобных отличиях кроется источник и подлинная первопричина любого непонимания; между тем именно это последнее порождает – иногда категорическое, сопровождаемое открытой агрессией – отторжение (даже самых светлых) мотивов, которые движут кого-то другого.
Извечно присущее кошке, точнее сказать, всему ее древнему пытливому роду, стремление понять человека, постичь не состав – самый смысл и первопричину его действий ставит ее в нравственно выигрышную позицию по сравнению с нами. Ведь (будем откровенны) при всей любви мы, как правило, равнодушны едва ли не ко всем запросам того неуловимого и трепетного в ней, что в нас самих обозначается высоким и таинственным словом «душа». Поэтому грех непонимания чаще падает на обуянного спесью человека, а не на его тоже не обделенного гордостью, но все же верного четвероногого товарища. Но все же и эти отнюдь не лишенные какой-то своей корысти озорные и вместе с тем весьма смышленые создания могут совершать поступки, цели которые, по праву, способны заслужить наше неодобрение.
Там же, где наличествуют не во всем одобряемые цели, открывается известный простор для хитрости и притворства. Хитрим мы, игрой на маленьких слабостях, а то и откровенным обманом понуждая наших питомцев к чему-то удобному и выгодному для нас; конечно же, не упускают случая в чем-то значимом для них провести нас и эти пушистые четвероногие прохвосты…
Здесь очень часто можно встретить возражение. Одни говорят, что никакое животное не умеет ни лгать, ни притворяться. Утверждают даже, что человек – это вообще единственное во всей природе живое существо, которое способно на такие удивительные для нее вещи. Другие говорят, что это не совсем так, а то и совсем не так, и во всяком случае кошки очень даже способны не только беззастенчиво обманывать своих доверчивых глупых хозяев, но и вообще бессовестно манипулировать ими.
Что касается манипулирования нами, то оно и в самом деле имеет место, все это мы уже видели (и, кстати, не слишком возражали против него). Но вот способность лгать?..
Честное слово, не знаю, хорошо это или плохо – иметь какие-то свои, отличные от наших, интересы и обманывать нас, людей, которые делят с ними общий кров и дают им самую надежную во всей природе защиту. Но ведь и мы, люди, обманываем друг друга далеко не только из преследования какой-то своей корысти или из чувства собственного самосохранения, словом, не только там, где мы ощущаем приближение опасности для своей выгоды или для самих себя. Часто это делается из совершенно искреннего желания уберечь наших близких от каких-то грозящих им неприятностей или излишних ненужных волнений. Поэтому во лжи и притворстве человек видит не одно только зло, но – часто – и некое благотворное охранительное начало. Впрочем, гораздо чаще за нашей ложью кроется совсем другое – (неистребимое, наверное, в каждом человеке) стремление как-то приукрасить самих себя, иными словами, желание предстать в глазах окружающих тем, чем в глубине души мы сами хотели бы быть. Поэтому вымысел очень часто выдает отнюдь не самое худшее в нас, ибо зачастую именно в нем (а иногда, увы, и только в нем) проступает наша тоска по всему в ожесточившемся и очерствевшем сердце, переступать через что нас понуждают необоримые обстоятельства жизни…
Как знать, может, и у наших домашних любимцев есть какие-то свои основания не подвергать механической бездушной абсолютизации то, что у человека выражено древней заповедью («не сотвори свидетельства ложна»)?
Но попробуем отстраниться от приземленного отсутствием любопытства обыденного взгляда на вещи, который способен объять собою лишь отдельные события нашей жизни, и подойти философски, то есть попытаемся воспарить от единичных примеров к широким обобщениям доступных нам фактов. В этом случае мы обязаны будем вспомнить о том, что в генной памяти кошки аккумулирован многовековой опыт не просто общения с человеком, но тесного симбиотического сожительства с ним. Такое длящееся вот уже не одно тысячелетие сожительство не проходит бесследно ни для кого – ни для нас, ни для выбравших нас животных.
Между тем мы уже могли убедиться в том, что домашняя кошка в ходе своей эволюции довольно стремительно адаптируется не только к стенам нашего дома и ко всем наполняющим его вещам. Мы уже знаем, что этот смышленый зверек способен тонко реагировать даже на такие не поддающиеся формальному описанию факторы, как наши настроения, чувства, переживания, не всегда, кстати, угадываемые даже нашими друзьями и родными, подлаживаться к тем межличностным отношениям, что связывают воедино всех обитателей нашего общего с ней жилища.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20
 вино лукоморье 
Загрузка...

научные статьи:   конфликты в Сирии и на Украине по теории гражданских войн --- политический прогноз для России --- законы пассионарности и завоевания этноса


загрузка...

А-П

П-Я