https://wodolei.ru/brands/Roca/hall/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Не скажете же вы, что не видели меня!Я тоже в долгу не осталась:– Потому что разглядывала Розенквиста и вас не заметила.Дама перевела взгляд на картину.– Хороша. Не потрясающая, как утверждают, но вполне хороша. Только вот рама нужна другая. Теперь, к сожалению, слишком увлекаются алюминием. Взгляните – блеск металла скрадывает габариты листа. Хотя бы сделали поверхность матовой.Поскольку я и сама думала точно так же, то добавила, что еще лучше было бы поместить картину в простую раму красного дерева, притом более просторную, чтобы была видна кромка бумаги. Она согласно кивнула, после чего я пошла к бару принести ей бокал вина. Когда я вернулась, дама вручила мне банкноту в один фунт.Я сказала:– Нет, что вы. Вино здесь бесплатное. А она:– Это за чулки, дорогая.А я:– Это не чулки, а колготки.А она:– Интересно, колготки – это гигиенично?– Не знаю, – ответила я. – Но по крайней мере они не требуют пояса с резинками и избавляют от многих неудобств.– Да, – кивнула она, – должно быть, это действительно плюс. А мне теперь достаточно просто натянуть чулки выше колен: они никуда не сползают. В свое время я тоже ненавидела пояса. Теперь пользуюсь просто круглыми подвязками.Все это дама произнесла весьма звучно, в подтверждение задрав немного подол юбки.Немолодой джентльмен в красном галстуке, желтой рубашке, с длинными вьющимися волосами, стоявший позади нас, сдавленно хохотнул. Наш разговор едва ли можно было назвать беседой ценителей искусств. Я рассмеялась. Потом пожала даме руку и двинулась дальше. Но она окликнула меня:– Почему вы так хорошо разбираетесь в рамах?– Для меня это важно, – отозвалась я и с излишним, пожалуй, пафосом добавила: – И для картины тоже. Это моя работа.Она подъехала поближе и взглянула на меня с любопытством:– Вы зарабатываете этим?– Да, – подтвердила я. – Хотя и не слишком много.– Оставьте мне свой телефон, – попросила дама. – Я подкину вам кое-какую работенку.– Хорошо бы, – без энтузиазма ответила я.Но сомнения оказались напрасными. Она действительно заказала мне новую раму для купленного ею Розенквиста, я сделала то, что представлялось мне наиболее уместным, и картина заиграла по-новому. Когда я доставила ее в дом миссис Мортимер в Парсонз-Грин, то поняла, каким потрясающим знатоком современной живописи она являлась. Сама она могла производить впечатление экстравагантной старухи, но коллекция, состоявшая большей частью из рисунков и гравюр, оказалась в высшей степени современной.– Почему? – спросила я.– А почему бы нет? – весело ответила она. – Хватит того, что я сама уже почти целиком принадлежу прошлому. – Она подняла указательный палец. – Непреходящая современность – мера достоинства любого произведения искусства. Так говорил Эмерсон, и я с ним совершенно согласна. Он умер, когда ему стукнуло примерно восемьдесят, так что подобный образ мыслей, видимо, способствует долголетию. – И улыбнулась. – Надеюсь, мне это тоже поможет…С тех пор все, что покупала миссис Мортимер, поступало ко мне для достойного обрамления. Другие, более мелкие экспонаты коллекции, которые она держала в папках и ящиках, постепенно просеивались и классифицировались: Дюбюффе – к Дайну, Хепуорт – к Поллоку. Бесконечное разнообразие коллекции свидетельствовало о широте ее вкуса и остроте видения. Она не любила и никогда не покупала Хокни. Меня это удивило. Ведь он был очень популярен.– Недостаточно хороший рисовальщик, дорогая, – пояснила она. – Не намного лучше какого-нибудь заурядного уличного графика. Если хотите увидеть действительно изящную линию, смотрите Матисса или Роджера Хилтона…У нее была небольшая картина Матисса «Головка девочки», которую мне хотелось бы иметь больше всего на свете. Я не могла смотреть на нее без слез, такая эта девочка была очаровательная, такая нежная и так напоминала мне невинное детство Саскии. Матисс необыкновенно точно передал печаль, которую рождает сознание того, что красота быстротечна. Это чувство родители редко испытывают, постоянно общаясь с детьми, но отчетливо ощущают, видя их спящими. Глядя на эту картину сквозь застилавшие глаза слезы, я начинала понимать, что имела в виду миссис Мортимер, говоря об изяществе линии.Благодаря посредничеству миссис Мортимер мне удалось создать собственное скромное дело, хотя я не собиралась становиться профессиональной окантовщицей. Предоставив отели и рестораны другим, я сосредоточилась на галереях и частных владельцах. Иногда обрамляла картины для самих художников, но делала это со страхом. Авторы работ часто не знали, чего именно хотят, зато постоянно высказывали соображения о том, чего не хотят. А иногда точно, до энной, весьма высокой степени, знали, чего хотят. Я так и не поняла, какой вариант хуже.Работы было много, и я в конце концов перенесла свой бизнес с чердака в маленькую мастерскую возле Хаммерсмита. Племянница росла под моим крылом девочкой вполне сознательной, уверенной в себе и счастливой. Саския была так похожа на Лорну, что порой мне делалось больно. Жестикуляцию и мимику она тоже унаследовала от матери: также склоняла набок голову, в смущенной полуулыбке растягивала губы, когда ей чего-то хотелось, но она не знала, как попросить.Те моменты, когда она принималась расспрашивать о матери – как та одевалась, шутила ли, ела ли шпинат, какую стрижку предпочитала: длинную или короткую, любила ли кошек, – были мучительны, хотя ответить на вопросы не составляло труда, достав альбом с фотографиями.Но тяжелее всего мне было, когда ей хотелось узнать что-то об отце. В такие минуты она мне казалась предательницей. В конце концов, Саския ведь знала, что он убил ее мать. Как она могла интересоваться им? Однако для ребенка смерть, разумеется, всего лишь слово, дети понятия не имеют о том, что такое утрата. Поскольку и Саския по-настоящему не понимала, чего лишилась, ее любопытство не было ни шокирующим, ни непростительным. У ее подруг имелись отцы, даже если не жили в семьях, – стало быть, и у нее должен быть. Я не могла отмахиваться от вопросов, но они ранили меня, поскольку мне хотелось, чтобы она ненавидела и его, и то, что он сделал. Я-то ненавидела.Не могу сказать, когда моя непримиримая ненависть и горечь сменились холодным презрением. Думаю, примерно в то время, когда умер мой отец. Помню, на похоронах услышала, как кто-то упомянул имя Дики, глядя на Саскию и находя в ней сходство с тем, кого я предпочитала не замечать. И я вдруг осознала, что для меня это уже не так мучительно. О Лорне, которая умерла слишком, слишком рано и была моей любимой сестрой, я не хотела забывать. Но, глядя на отцовскую могилу, в какой-то момент осознала, что все это необходимо как-то уладить. По крайней мере, похоронить в каком-нибудь дальнем укромном углу памяти.Со временем мне стало легче отвечать на вопросы Саскии об отце – долго ли он тут прожил, какие картины рисовал, был ли красив. Повторяю, время не только лечит, но и учит. Оно учит отличать то, что в прошлом действительно важно, от того, что можно отодвинуть на периферию сознания. У Саскии есть отец. Этот факт нельзя было игнорировать вечно.Постепенно я извлекла на свет Божий снимки, уничтожить которые у меня не поднялась рука, – фотографии, на которых Дики и Лорна были сняты вместе, всегда смеющиеся, такая красивая пара. Саския забрала снимки к себе в комнату и невинно радовалась тому, что они сохранились. В конце концов, своим рождением она была обязана им обоим, мне оставалось лишь принять это как данность. Так или иначе, вскоре в ней проявился талант к рисованию, и не только талант, но и страсть. Разглядывая ту или иную картину, она становилась так похожа на своего отца, что притворяться, будто это не так, делалось бессмысленно. И я знала, что однажды ей захочется с ним встретиться.Дики жил где-то в Канаде. Лишь однажды моей подруге во время поездки в Монреаль довелось увидеть его – как редкую сказочную птицу.– Ну и как же он выглядит? – с неудовольствием спросила я.– Похудел, поумнел и смутился, увидев меня. Насколько мне известно, пока не выставляется. Встреча была совершенно случайной.– Но он все еще рисует?– В основном лица и торсы. Думаю, и продает потихоньку, хотя не афиширует этого.Я вспомнила, как выглядела Лорна после того, как ее удалось кое-как сложить.– Видно, находит подходящую натуру, – мрачно заметила я. – Не говори Саскии. Пока не стоит.Позднее, не сейчас, сказала я себе тогда. Но когда после своего шестнадцатилетия Сасси с неожиданным, судя по всему, для самой себя воодушевлением заявила: «Мне хотелось бы повидаться с отцом», – я сразу согласилась. Время, как старая заботливая нянька, более или менее убаюкало мою непримиримость… Ничто не вечно, кроме самого времени, а в моем распоряжении был лишь ничтожный его отрезок. Единственное, в чем можно быть уверенной, так это в неизбежности перемен.Я продолжала усердно и с удовольствием трудиться. И оставаться «тетушкой Маргарет» – так шутливо-почтительно к моим юным тогда годам прозвали меня друзья и доброжелатели, и почему-то это пристало ко мне навечно. Я была общительной настолько, насколько бывают общительны одинокие матери, – возила Саскию во время каникул в разные места вроде семейных санаториев, где, пока она играла с детьми, я читала, бездельничала, заводила случайные знакомства, таскала ее по лондонским галереям, водила в театры и кино. В целом я была вполне счастлива. Изредка случались скоротечные романы, но я, разумеется, не помышляла о серьезных отношениях.Колин, мой последний любовник по тем уже кажущимся далекими временам, был действительно очень милым человеком – Саския называла его хомяком, – но наши отношения имели шанс укрепиться больше, чем мне хотелось бы, и я дала отставку. Кроме того, в свои пять лет Саския умела любого мужчину, хомяка – не хомяка, заставить почувствовать себя узурпатором. Колину пришлось приделать задвижку к двери моей спальни, чтобы исключить возможность непреднамеренного растления ребенка. Уместная предосторожность, поскольку однажды в самый интересный момент мы вдруг обнаружили, что в кровати нас трое. Саския незаметно проскользнула под одеяло. Уверена, ничто не способно быстрее охладить сексуальный пыл; чувство вины от того, что взрослые своим легкомысленным, эгоистичным поведением невзначай едва не развратили детскую невинность (по крайней мере, так я воспринимала тогда бесцеремонность Саскии), подействовало отрезвляюще. На следующее же утро мы с самым решительным видом направились в хозяйственный магазин.Щеколда, разумеется, не помогла. Саския беспрерывно колотила в дверь кулачками. Хотела бы я посмотреть на того, кто способен справиться с маленьким ребенком, склонным к подрывной деятельности. Конечно, можно загнать его обратно в постель, но попробуйте предаваться любовным утехам под аккомпанемент детской истерики. Можно нанять няню и провести ночь в гостинице, но… Игра в безымянную куртизанку скоро перестает щекотать нервы, и ты понимаешь, что отчаянно хочется оказаться в собственной, а не гостиничной ванной. Можно было, опять же оставив девочку с няней, поехать к нему. Когда, не остыв еще от объятий любовника, я возвращалась домой через весь Лондон, тонущий в предрассветном тумане, и расплачивалась с няней, стараясь сдержать глупую ухмылку, я испытывала даже некоторое изысканное удовольствие от собственной порочности. Да, можно было проделывать все это и многое другое, но что было решительно невозможно, так это расслабиться. Поэтому к исходу дня я всегда выбирала покой. Так было проще. Кроме того, я так много работала, что подобный выбор вовсе не казался трудным. Разумеется, если бы мне действительно захотелось – и если бы я встретила человека, сочетающего в себе таланты Пикассо, Шостаковича и Одена, и притом физически привлекательного, как Пол Ньюмен или персонаж с разворота журнала «Плейгерл», – все могло быть иначе. Однако подобная комбинация мне никогда не встречалась. К тому же я всегда считала, что меня привлекают агрессивные мужчины, стильные, общение с которыми представляет риск. Именно такой убил мою сестру… Я не желала ставить привязанность Саскии под угрозу и заставлять ее чувствовать, будто кто-то присваивает ее права. Добропорядочные джентльмены с их благовоспитанностью и заботливостью вызывали у меня зевоту, я старалась держаться от них подальше и довольствовалась приятельскими отношениями, что представляло собой весьма разумный компромисс.Замужество? Постоянная любовная связь? Нет, нет и нет. С Роджером мы познакомились, когда Саскии исполнилось шестнадцать. Он был неприхотлив, мил и часто пропадал на рыбалке. Как и я, любил музыку, особенно Шуберта и классическую оперу, только на это и хватало его страсти. Что, впрочем, упрощало дело. Мы редко выходили за рамки приличия. А если изредка и выходили, то получалось так скучно… Ему было за сорок, он преподавал в школе и вполне соответствовал моим скромным запросам. Овидий говорит, что никогда нельзя упрекать неумелого любовника в его слабости, если не хочешь крепче привязать его к себе, потому что тогда он начнет стараться. Отличный совет для тех, кто желает сохранить свободу.С Колином мы продолжали видеться, но он стал лишь другом. После инцидента со щеколдой он ушел, потом, несколько лет спустя, вернулся, и мы опять некоторое время жили вместе. За это время он успел жениться, развестись, заиметь сына, который остался с его бывшей женой. Его застукали в чем мать родила, когда он, по его собственным словам, добросовестно вколачивал домработницу-испанку в бельевой шкаф. Та имела обыкновение наклоняться, не сгибая ног, и при этом не носила брюк. Он уверял, что это извечный мужской соблазн, противиться коему невозможно. Я поклялась никогда так не поступать – в клятве, собственно, и необходимости не было, поскольку почти всегда носила джинсы или леггинсы, – и велела Колину, пока он у меня живет, зажмуриваться, если доведется увидеть, как я подхожу к бельевому шкафу.Но то, что он рассказал о последнем этапе своей семейной жизни, удвоило мою решимость избегать серьезных отношений.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40


А-П

П-Я