Установка сантехники, недорого 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

..
Томруз устало вздохнула. Боже! Неужели... Плохо матери, если сын
глуп.
Она терпеливо продолжала:
- У нас, саков, земля и вода, скот и пастбища, шатры и повозки -
достояние всех людей. Слышишь? - всех людей. Так заведено исстари. Нет
моего, есть наше. Ни богатых, ни бедных. При бедности - все бедны, при
богатстве - все богаты. А вот у соседей - из ста один богат, а девяносто
девять для него землю пашут, скот пасут, рубежи стерегут, жилища берегут
за постную похлебку.
Спаргапа - недоверчиво:
- Разве так бывает?
- Бывает! И есть во многих местах. В Парсе, например.
- Но - Райада?..
- Ты знаешь Фраду, отца Райады?
- Знаю. Родовой старейшина.
- Вот Фрада смолоду бродил по чужим странам - нанимался охранять
караваны. Ему пришлось побывать в Маде, Парсе, Бабире - он в разных землях
побывал, хитрый Фрада. И насмотрелся на всякую иноземную всячину. Это
неплохо - надо видеть мир, понимать соседей. Учиться у них хорошему. Но
Фрада, лукавец, не хорошее, а дурное намерен у нас привить. Хочет стать
одним из ста. Или даже из десяти тысяч. Точно суслик - в нору, тащит он в
свой шатер все, что добудет. Скот, принадлежащий роду, забрал себе.
Сородичи пропадают без сытной еды, без теплой одежды зимою.
- Фрада? - изумился Спаргапа. - Он умный. На советах складно говорит,
всегда со всеми согласен. Всею душою за старших.
- Эх, Спар! Не верь тому, кто всегда, во всем и со всеми согласен.
Такой человек - себе на уме. Честный не может превозносить что попало.
Светлое он светлым назовет, темное - темным. И это - по-человечески.
Что толку кичиться вместительностью котла, если у него в боку - дыра?
Залатай дыру - тогда и хвастайся. Тот, кто и худое именует добрым, тот
лукав и низок. Он презренный обманщик. И - опасный. В угоду хозяину он
расхвалит и хворого коня. Поверишь лжецу, сядешь на полудохлое животное,
отправишься в путь - и сгинешь в песках. Как ни расписывай больную лошадь,
ей все равно околеть... Такой человек способен продать и предать. И такой
человек - Фрада.
- Почему же его не накажут?
- Не раз укорял наглеца Белый отец. Да проку-то что? Фрада - крупный
родовой вождь, он сам себе хозяин. Хочет - живет с нами, не захочет -
уйдет.
- Ну и прогнали бы.
- Стоит одной овце заболеть чесоткой - и сто других овец отары
покроются язвами. Немало старейшин тянется за Фрадой, защищает отца твоей
Райады.
- Но при чем, при чем тут Райада?
- Тень прямого дерева - пряма, тень кривого дерева крива. От козы -
козленок, от овцы - овца. От плохой горы - плохие камни, дочь пошла в
отца. Правда, она не хитра, а глупа. Что прикажет родитель, то и делает, а
что делает - не понимает сама. Но это - пока. Придет время - поймет, тоже
начнет хитрить. Злостно хитрить. Уже и сейчас... Погляди на других девушек
- они выбирают себе женихов не среди сыновей старейшин, а среди тех, кто
прост и отважен, не словами - делами важен. Кто трудолюбив и честен.
Райада же... Она ничего не просила взамен своей любви?
Мать в упор глядела на сына.
"Ну и выйду за тебя, если..."
Юный сак прищурился, крепко сжал зубы, с шипением втянул воздух,
выпятил полусомкнутые губы. Точно ушибся о камень.
- К тому же она старше тебя на четыре года и уже знала мужчин, -
добила Спаргапу мать.
- Да?! Оказывается, я совсем еще глупый. Дурак я совсем. - Он
подобрал войлочный колпак, нахлобучил до самых бровей. - И вправду, какой
я мужчина? Ничего не понимаю. Не знаю, что творится на свете.
- Не горюй, узнаешь, - с горькой усмешкой утешила сына Томруз.
- Как же быть с Райадой? - Он умоляюще посмотрел матери в глаза. -
Она у меня вот здесь.
Спаргапа приложил руку к груди.
- Выдерни стрелу и пользуй рану целебной мазью мужества и терпенья.
- Ладно! - Спаргапа скрипнул зубами. - Теперь я и смотреть не хочу на
Райаду.
"Не надолго хватит твоей бронзовой твердости, горячая душа, -
сокрушенно подумала Томруз. - Увидишь свою трясогузку - все мои
наставления вылетят из головы. Истину говорят: сердце вожделеющего - без
глаз. Чую - распустится юнец. Отец умел его стреноживать, а я - нет, не
сумею. Слаба. Люблю дурачка..."

Черной тучей вырастали конные отряды в красной пустыне.
Черной волной перехлестывали через гребни дюн.
Черными потоками, извивающимися в лощинах, устремлялись со всех
сторон к озеру, у которого разместился главный стан саков аранхских.
Саки без шума разбивали шатры и шли поклониться праху вождя.
У озера, плотно охватив его десятками рядов полосатых, белых, черных
и серых палаток, на дюнах и в пойме возник за три дня войлочный город. Тут
собрались тысячи саков - мужчин, женщин, детей.
И все ж то была лишь малая часть сакского народа. Бесконечное
множество племен кочевало, подобно тысячным стаям рыб в море, или
громадным косякам птиц в небе, по Туранской равнине, в сухих степях за
рекою Яксарт и в каменистых долинах Памира.
Белый отец говорил:
"У нас, в Туране, три корня сакских племен. Мы, хаумаварка, живем по
Аранхе [Аранха - река Аму-Дарья]. Так? Тиграхауда - по Яксарту. У моря
Вурукарта [Аральское море] - заречные. Каждый корень на четыре племени
делится. Племя на два братства дробится. Братство - на четыре рода, род -
на четыре колена, колено - на четыре семейства разбито.
А ну, подсчитайте. В колене - один прадед, четыре деда, шестнадцать
отцов, шестьдесят четыре сына, двести пятьдесят шесть маленьких внуков.
Взрослых женатых мужчин - восемьдесят пять; прибавьте восемьдесят пять
женщин. Будет четыреста двадцать шесть.
Четыре колена в роду - тысяча семьсот четыре человека.
Четыре рода в братстве - шесть тысяч восемьсот шестнадцать.
Два братства в племени - тринадцать тысяч шестьсот тридцать два.
Четыре племени в корне - пятьдесят четыре тысячи пятьсот двадцать
восемь.
Три корня в союзе туранских саков - сто шестьдесят три тысячи пятьсот
восемьдесят четыре человека!
Причем, я считаю, округленно, как раньше считали. Нынче в иных
племенах по двадцать родов, по тридцать - люди расплодились. А те, что
обитают в горах и северных степях? А геты и дахи, приставшие к нам? Велик
сакский народ".
Бактры и сугды, соседи кочевников, рассказывали:
- Каждое племя у саков живет обособленной жизнью. Управляется оно
Советом предводителей братств, родов и колен. Только если грянет война или
другое бедствие их постигнет, объединяются наездники под главенством
одного, самого старшего племени. Того, из которого, как ветви от ствола,
отросли все остальные племена.
Вождем такого древнего племени, первого союзе хаумаварка и был Белый
отец.
На краю пустыни, недалеко от кургана, на котором любил сидеть старый
вождь, саки вырыли глубокую яму.
Белого отца уложили на шкуру матерой, им же сраженной самки леопарда
- хищницы, прозванной Пятнистой смертью. Оба, человек и зверь, пали в
жестоком поединке: охотник отточенной бронзой взрезал разбойнице горло -
она, издыхая, вырвала сердце охотника.
По правую руку вождя положили копье и длинный кинжал - акинак, по
левую - щит, лук и колчан, набитый стрелами. Путь в царство теней опасен и
труден, старику понадобится оружие.
И еще положили в яму, зарезав, трех любимых коней предводителя - не
идти же ему пешком в такую даль.
И еще положили теплую одежду, кошму, попону, свернутый шатер, связку
волосяных арканов, запас уздечек, седельных подушек и подпруг. И трех
убитых рабов, чтоб помогали хозяину в дороге. И трех убитых рабынь, чтоб
готовили пищу.
Могилу перекрыли древесными стволами, хворостом, снопами тростника.
Затем каждый сак, роя землю мечом, наполнил ею шапку и высыпал прах
пустыни на свежую могилу. Каждый сак высыпал на могилу по одной шапке
земли, и на краю красного песчаного моря, у великой реки, поднялась гора.
Саки установили вокруг кургана сотни трехногих бронзовых котлов с
круторогими литыми козлами по краям и запалили костры. И такой густой дым
заклубился над Аранхой, что казалось - то ли чангалу по всей реке охватил
огонь, то ли северный ветер принес тучи, и будет гроза.
Кровь тысяч жертвенных животных брызнула на вытоптанную траву. И
когда в котлах сварилось мясо овец и лошадей, старый Дато взошел на курган
с огромной чашей кобыльего молока.
По-волчьи, не поворачивая шеи, поглядел Дато направо, поглядел Дато
налево, по-волчьи запрокинул голову Дато, и над пустыней, над притихшей
чангалой, раскатился душераздирающий вопль.
Не переводя дыхания, на той же высоте звука, Дато перешел к
торопливому речитативу; кинув хриплым голосом два десятка отрывистых слов,
он закончил вступление к песне глухим рыданием и вылил молоко на еще не
обсохшую глину кургана.
Едва умолк Дато, у ближайшего костра, вместе со столбом дыма, к небу
взметнулся еще более острый вопль. Пред ликом Тьмы дичали мудрые,
ожесточались добрые, смелые впадали в отчаяние.
От костра к костру, то косо пролетая над самой землей, то опять
птицей взмывая кверху, перекидывалась, подхватываемая все новыми и новыми
голосами - женскими и мужскими - жуткая песня тризны.
Это была старая песня.
В ней звучали клики косматых всадников, идущих в набег, и яростный
визг дерущихся жеребцов, и угроза, и плач, и любовь, и вечный страх
человека перед черной неизбежностью, и ненависть к смерти.
Затем люди приступили к еде и питью.
Так хоронили саки своих вождей.

Уже с вечера у костров было много толков, споров, догадок и
пересудов. Кого избрать главным вождем хаумаварка? Сак из дривиков -
племени Белого отца - поведал на лужайке:
- Перед тем, как двинуться в чангалу, у верховного спросили: "Кого
поставить над нами если ты погибнешь?" Долго не отвечал Белый отец. Он
думал. Подумав, промолвил с улыбкой: "У каждого произнесенного слова есть
свой дух-хозяин. Я уйду, а медный идол моего слова останется среди вас. Он
будет бродить от шатра к шатру, переходить из уст в уста. Что, если я
назову имя, которое никому не придется по душе? Или одним понравится,
другим - нет? Теперь, у входа в иной мир, я понял, сколько глупых дел
совершил за свою жизнь, сколько умных людей сбил с толку. Так неужели
Белому отцу путать саков и после того, как его не станет? Грех. К тому же,
что значит мое слово - слово одного человека? Соберите народ, пусть он сам
решит, кого поставить над собой. Народ не ошибется..."
Кого же?
- Хугаву, - сказал Спаргапа Томруз на заре. - Никого лучше не знаю.
Мать задумалась.
- Да, - кивнула она одобрительно. - Молод, зато умен. Трудолюбив,
храбр. И у него счастливое имя: "Хорошими коровами обладающий". Выберем
Хугаву - добрый скот у саков расплодится. Однако согласится ли Хугава?
- Согласится! Я пойду сейчас, переговорю с ним. А ты на совете кричи
за Хугаву. Ладно?
В измученных глазах Томруз засветилось радостное удивление. Нет,
Спаргапа не так уж глуп, как она думала. Боже! Неужели... Хорошо матери,
когда сын мудр.
...В крепости, еще недавно пустой и темной, открылся, казалось,
меновой базар - столько людей набилось сюда с рассвета. И больше всех,
пожалуй, в толпе было девушек. Ярмарка невест.
Спаргапа слышал за собой их приглушенные возгласы:
- Смотрите, кто это?
- Спар, сын покойного старейшины.
- Вай, до чего красивый!
Спаргапа задрал голову повыше, напустил на себя равнодушный вид. Он
чувствовал - девушки глядят ему вслед. И вытянулся, как тетива, стараясь
показаться высоким и необыкновенно стройным, отчего походка сделалась у
него судорожной, дергающейся, будто беднягу за волосы встряхивали. Эх,
юность...
"Мать укоряет меня справедливо, - подумал Спаргапа. - И впрямь,
почему я прицепился к этой Райаде пустоголовой? Вон сколько их... Найдется
для молодого кречета сизокрылая соколиха", - горделиво закончил он свою
мысль.
На глиняной ограде затрещала сорока.
И вдруг - знакомый медный голос:
- Куда спешишь, храбрец?
По телу волной хлынул жар.
Оторопевший и одуревший, с отнявшимся языком, стоял Спаргапа перед
благоухающей, как ветвь базилика, Райадой.
Она искательно заглядывала снизу в бараньи глаза юнца и хитро
смеялась. Четко выступали на смуглой коже шеи, отсвечиваясь на ней
беловатыми бликами, крупные жемчужные ожерелья. Сверкали на запястьях
браслеты червонного золота. Угольками горели на шапочке рубины. Но все это
безнадежно меркло в блеске чистейших в Туране зубов, в лучах солнечного
взгляда.
Смутно, как очертание дозорной башни в удушающем тумане, в
замутившейся памяти Спаргапы возникло материнское предостережение.
"Мышь...".
Он протянул трясущуюся руку, чтоб отстранить Райаду, и прохрипел, с
усилием разлепив спекшиеся губы:
- Уйди. Некогда мне...
Райада испуганно округлила глаза.
- Как! - воскликнула она растерянно, - ты уже не хочешь на мне
жениться?
У нее жалко задрожали губы и подбородок. Точно как у ребенка. Сердце
юного дривика остро заныло - так у бывалого воина ноет к непогоде старая
рана.
- Жениться! Ты ведь не за меня - за вождя хотела бы...
- А ты разве не хочешь вождем стать? - изумилась Райада. Она тесно
прижалась к нему и прошептала с зовущей улыбкой: - Вечером будь у наших
шатров. Хорошо? Я выйду.
Кожа Райады пахла красным перцем и мятой. Она страдальчески
прищурилась, кивнула с бесстыдной откровенностью, больно ущипнула Спаргапу
за тыльную сторону ладони и убежала.
Стая чем-то обеспокоенных псов кинулась за нею.
У Спаргапы потемнело в глазах, закружилась голова. Бледный, с
подгибающимися ногами, словно хворый, еле выбрался он из городища и
поплелся по тропинке вдоль озера к стану Хугавы.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27


А-П

П-Я