научные статьи:   пассионарно-этническое описание русских и др. народов мира --- циклы национализма и патриотизма --- принципы для улучшения брака: 1 и 3 - женщинам, а 4 и 6 - мужчинам

 Скидки магазин Водолей 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Иветта вздохнула и отважилась открыть правду.
– Можно подумать, что у вас в Нормандии люди не рисковали головой ради своей веры. Вы забыли, что мир заключен только совсем недавно? Ваш супруг относится к протестантам. И вы протестантка тоже! Даже если это самый большой изо всех увиденных вами храмов, он все равно остается католическим, и вам в нем не место!
Фелина не стала поправлять горничную относительно своей веры. Разумеется, Мов Вернон должна быть того же вероисповедания, что и ее супруг. Ну и что из того? Пусть Амори де Брюн в своих многочисленных лекциях говорил ей о причинах прошедшей кровавой войны, все равно Фелина не видела оснований для оправдания взаимной бойни.
Даже не будучи такой же богобоязненной, как ее мать и сестра, она уважала как дар небес жизнь, которую ни один человек не смеет насильно отнимать у другого. И разве не была эта война, принесшая Франции столько горя, в первую очередь борьбой за власть и влияние, борьбой за трон, и лишь во вторую – борьбой за веру?
Движением руки Фелина отбросила крамольные мысли, которые не вызвали бы восторга ни у Иветты, ни у де Брюна.
– Успокойся, Иветта. Я благополучно вернулась оттуда, и душа моя не пострадает. Пойдем к тем галереям, о которых ты мне рассказывала.
Екатерина Медичи, чья дочь Маргарита стала первой женой Генриха Наваррского, распорядилась построить эти галереи. Задуманные как крытый переход из Лувра в Тюильри при плохой погоде, они давно стали торговой площадкой для ремесленников и купцов. Небольшие лавки, открытые мастерские и торговые лотки были столь же популярны среди простых парижан, как и среди жизнерадостного светского придворного общества.
Восторженно рассматривала маркиза де Анделис товары великолепных витрин. Изобилие предлагаемого ошеломляло ее. Рядом с ювелирными изделиями, кувшинами для вина и резными шкатулками продавались шелка, парча, ленты, кружева. Возле перчаточника разложил свой товар переплетчик, на лотке которого красовался богато иллюстрированный Часослов, а возле шляпника, торговавшего также чепцами, стоял продавец сладостей, в корзине которого лежали конфеты всех цветов радуги.
У одной из витрин она невольно замедлила шаг. На белом бархате распластался соболь. Чучело, созданное искусной рукой скорняка, глядело на нее глазами из драгоценных камней, держа в жемчужных зубах собственный хвост.
– Посмотри, Иветта, какой прелестный зверек!
– Блошиный мех, мадам! – пояснила горничная, а заметив вопросительный взгляд маркизы, добавила: – Его укладывают вокруг шеи. Он должен собирать в себя докучливых блох, чтобы они не заползали под одежду. Но, по-моему, привычка наших предков раз в неделю посещать баню спасает от паразитов гораздо надежнее.
Фелина сморщила изящный носик. Чучело зверька с позолоченными когтями больше не казалось ей таким привлекательным. Зато она с удовольствием купила бы пригоршню соблазнительных конфет, уже готовых растаять во рту.
Но даже надев платье, стоимость которого позволяла прокормить зимой многодетную семью, она не располагала ни одной монеткой для удовлетворения скромного желания. Ну что же делать? Довольно скоро справившись с ним, она собралась идти дальше. И тут внезапно столкнулась с кавалером, выходившим из ювелирной лавки.
– Простите, я... Фе... о, мадам?
Глянув вверх, Фелина встретила карие горящие глаза супруга, который должен был бы находиться на заседании королевского совета. Побледнев от страха, она ожидала гневной реакции.
Филипп Вернон заметил испуг в темных зрачках, окруженных серебристым венчиком. Детский испуг, заставивший его на какой-то момент усомниться в том, что пред ним стояла Фелина. Он знал ее насмешливой, непокорной, презирающей, ненавидящей и даже страстно влюбленной. Но испуганной видел ее впервые. Чего она боялась? От кого или от чего нужно ее защитить?
– Я... я полагала... Вы сидите на королевском совете... – пролепетала наконец она.
– Уже нет, мадам! Король не любит долгих и бесплодных споров. Со времен войны он привык к быстрым решениям. Дискуссии он оставляет философам, а сам предпочитает дела. Я ценю эту его особенность. Она позволяет мне сегодня сопровождать вас. Кто из торговцев привлек ваше особое внимание?
Почувствовав облегчение, Фелина подарила ему особенно очаровательную улыбку. Филипп признался себе, что ни одна драгоценность в ювелирной лавке с сиянием такой улыбки сравниться не может.
– Итак, мадам? – повторил он вопрос, готовясь повернуться и снова зайти к ювелиру.
Однако Фелина движением головы указала совсем в другую сторону.
– Если можно, немного вот этих сладостей...
Вскоре липкие пальцы маркизы де Анделис погружались в коробочку с конфетами. Филипп, забыв о кольце с сапфиром, купленном для Терезы д'Ароне в качестве прощального подарка, восхищенно глядел на Фелину. С невинной радостью котенка наслаждалась она сластями, пока они бродили среди торговых рядов. Иветту маркиз хозяйским жестом отослал прочь.
Он не мог себе объяснить, почему подарил ей все те вещи, с которыми они вернулись во дворец. Духи, немного, по мнению Фелины, напоминавшие запахи весеннего леса и свежей травы, воротник с тончайшими венецианскими кружевами, набор из гребня слоновой кости и мягкой щетки для волос, пару белых перчаток из мягкой шкуры косули и, наконец, (вершина глупости) крохотную черно-белую болонку, способную своим лаем довести его вскоре до ручки.
Однако взгляд Фелины, ласково прижавшей животное к груди, и неописуемое блаженство на ее лице позволили ему тут же понять собственное расточительство. Как влюбленный болван, он был очарован девчонкой, давно ставшей для всех его законной женой.
– Спасибо, мсье! У меня никогда еще не было такого великолепного дня. А я ведь боялась, что вы будете меня ругать, – промолвила на этот раз нежно Фелина.
Анделис смущенно кашлянул, вспомнив о ее испуганных вначале глазах.
– Ругать? По-моему, вы не лучшего мнения обо мне, мадам.
– Ну мне, наверное, следовало спросить у вас разрешения, прежде чем покинуть дворец.
Филипп кивнул.
– В другой раз вы так и сделаете, мадам. Хотя бы для того, чтобы я имел удовольствие вас сопровождать! У меня тоже давно уже не было таких приятных минут. А теперь, прошу меня извинить, увидимся вечером на банкете у короля.
Держа на руках болонку, Фелина поклонилась. Лишь когда щелкнул запор, она снова выпрямилась и поднесла собачку к глазам.
– Ну-ка, погляди на меня! – потребовала она, окончательно расслабившись. – Вот так выглядит женщина, с которой мужчина проводит приятные минуты. Хотела бы я знать, не говорил ли он когда-либо то же самое этой высокомерной д'Ароне!
Потом, отпустив собачку, она поправила платье и вошла в соседнюю комнату.
– Иветта, Иветта, где ты? Помоги мне, я хочу надеть новое платье, которое прислал сегодня портной. Как ты думаешь, не принять ли мне ванну? Поскольку у меня нет блошиного меха, мне надо, видимо, опасаться, как бы насекомое не стало скакать над моим корсажем. И, пока я не забыла, нам нужна корзинка для этого юного господина. Как, по-твоему, его следует назвать?
Весь стремительный поток слов, произнесенных оживленной госпожой, Иветта выслушала с улыбкой. Похоже, что эти двое женаты всего восемь дней, а не десять лег. Анделис должен молиться на свою супругу.
Она посмотрела на болонку, именно в этот момент оставлявшую свою визитную карточку на каминной решетке.
– Парнишка кажется мне никчемным отпрыском непонятной породы!
Она была совсем не в восторге от нового жильца, означавшего дополнительные нагрузки.
Фелина улыбнулась.
– Мне он кажется очень милым. Посмотри на его красивые печальные глазки. А если назвать его Крохой?
Иветта согласилась.
– Подойдет, он действительно не больше крошки хлеба.
Кроха вскочил, устав от волнений новой жизни, в устланную подушками нишу перед окном и свернулся клубком для сна. Ему показалось, что он угадал с новой хозяйкой.
Чувства Терезы д'Ароне были гораздо сложнее. С однойстороны, ей, конечно, понравилось кольцо с прямо-таки огромным сапфиром, сверкавшим у нее на пальце. С другой стороны, она бы охотно швырнула подобный подарок с самыми ужасными проклятьями маркизу в лицо. Он что, считает ее проституткой, которой надо платить? Только присущая ей страсть обладать дорогими вещами удержала ее от решительного, но дурацкого поступка.
Ее выразительные глаза сузились при взгляде на высокую фигуру визитера, уже собравшегося уходить.
– Я бы хотела получить от вас другое, более скромное кольцо, Филипп! – сказала она тихо.
Вернон догадался, что она имела в виду обручальное, но не стал реагировать на ее слова. Его молчаливый поклон означал прощание.
Зажав драгоценный подарок в правой руке, она не смогла отказаться от последнего удара. Так просто от Терезы д'Ароне не отделаться!
– Не слишком ли вы доверчивы, мой друг, полагая, что ваш крохотный мотылек устоит перед искушением, приготовленным для него другим, более могущественным? Не ждите от меня утешений, когда станете рогоносцем.
Филипп Верном удержался от ответа. Ни один мускул на его лице не дал понять мадам д'Ароне, достигла ли ее стрела цели. Между тем она была бы чрезвычайно довольна, узнав, что маленькое, но твердое зернышко недоверия не пропало и начало постепенно прорастать.
Хотя Фелина была очаровательна, необыкновенна и соблазнительна, она оставалась для Вернона загадкой. Что скрывалось за ее улыбкой, ее задумчивостью, ее высокомерным отпором? Неужели она рассчитывала на благосклонность монарха? Не потому ли она опасалась любого прикосновения его руки?

Глава 12
– Какой фантастический праздник!
Фелина восторженно повернулась вокруг себя, шурша накрахмаленными юбками и даже не реагируя на мрачный взгляд мужа. Желание короля отметить Новый год шикарным и театрализованным балетом получило ее полное одобрение.
А Генрих Наваррский, под воздействием искренней радости маркизы, наблюдавшей за представлением из кареты, а за аллегорическими танцами и заключительным фейерверком – из зала, наградил юную даму своей благосклонностью. Так что Габриэлла д'Эстре во время фейерверка покинула зал.
Не требовалось большого воображения, чтобы представить себе, кого касались сплетни и перешептывания в новогоднюю ночь.
– Какой праздник! Кажется, вы отлично развлеклись, дорогая! – подтвердил Филипп с сарказмом.
– В самом деле.
Она произнесла это серьезно, и теперь не замечая его скверного настроения.
– Этот праздник веселее, чем праздник урожая, и представляется мне вершиной раскрепощенности! Я вообще не ощущаю усталости! Вы заметили чучело птицы, украшавшее карету с музами?
Она повторила несколько танцевальных па и вдруг, задумавшись, остановилась на середине комнаты. В ночь, разделившую два соседних года, ей показалось, что начинается другой период, другая жизнь.
Она теперь не наивная девчонка из Сюрвилье и не скончавшаяся благородная дама, роль которой ей пришлось исполнять. Она как бы превратилась в змею, сбросившую весной старую кожу, чтобы опять возродиться и со свежими силами, с обновленной красотой устремиться навстречу событиям.
Филипп Вернон, размышляя, наблюдал за ней. Возможно ли, чтобы король, захваченный естественной привлекательностью и обаянием, решился разрушить супружеские узы? И можно ли обижаться на него за это? Разве на своей шкуре Филипп не испытал притягательности Фелины?
Его долгое зловещее молчание, наконец, прервало восторженность юной дамы. За прошедшие часы она едва успела обменяться с ним парой слов. С доверительностью, которая возникла между ними после того памятного дня, когда ей подарили Кроху, она положила на его руку свою ладонь и подняла взор.
– Мне кажется, вам этот вечер понравился гораздо меньше, мсье?
Молния, сверкнувшая в его полуприкрытых глазах, заставила ее опустить руку.
– Неужели мне так уж радостно наблюдать, как другой увивается вокруг моей жены? Вам захотелось высших почестей? Мечтаете в новом году о королевской постели, мадам?
От внезапного оскорбительного нападения у Фелины перехватило дыхание. Он серьезно так считает или смеется над ней? Обидно и то, и другое. Она стиснула руки и упрямо расправила плечи. Серебристый огонь ее глаз схлестнулся с его убийственным взором.
– Есть ли еще такие оскорбления, которые вы не решились бы мне нанести? – прошептала она, и ее низкий голос зазвучал хрипло.
– Оскорбления? Вы сидите на рослом коне, мадам, если вспомнить о вашем скромном происхождении, – возразил он ей ядовито. – Думаю, что положение королевской фаворитки вам не было обещано еще в колыбели.
– Мне бы лучше совсем не родиться, чем стать игрушкой капризных благородных господ. Можете отослать меня в замок Анделис и там заставить умереть, если считаете, что я позорю данное мне имя. Мадам д'Ароне и ей подобные всегда готовы вновь заключить вас в свои объятия.
Не только ее слова заставили Филиппа Вернона опомниться, но и выражение ее бледного, глубоко несчастного лица. Хотя Фелина великолепно играла роль его покойной супруги, она никогда не умела скрывать свои чувства перед ним. Он причинил ей боль! Он вел себя как идиот, из чувства мести терзавший красоту за то, что она заставляла страдать его самого!
Сердито и одновременно виновато вздохнув, обнял он хрупкое тело в темно-синем, расшитом золотом парчовом платье. Услать ее подальше от двора, от Парижа и от себя у него не хватало сил.
Прижимаясь губами к ее волнистым волосам, маркиз пробормотал:
– Прости меня, прости меня, сердце мое, я сошел с ума от ревности.
Фелина не поверила своим ушам. Она противилась объятиям, как и надежде, которую вопреки рассудку вновь возрождало в ней его признание.
– Оставьте меня! Довольно безумства. Вы, должно быть, немало выпили и не отдаете себе отчета в сказанном. Оставьте меня. Я позову вашего камердинера, и он уложит вас в постель.
– Я лучше, чем когда-либо, отдаю себе отчет в своих словах!
Филипп вдохнул цветочный аромат, исходящий от ее волос, и еще более страстно прижал ее к себе.
– Ты меня околдовала, Фелина, Мов или кем бы ты ни была. Твой путь сошелся с моим, и я привязался к твоим русалочьим очам. Видит Бог, я изо всех сил пытался тебя забыть, но тоска по тебе, словно яд, проникла в мою кровь. Я не могу больше жить без тебя, ты нужна мне, как воздух! Как солнце, как месяц, чье ночное серебро отражается в твоих очах.
Фелина прекратила всякое сопротивление. Тесно прижавшись к Филиппу, она прикоснулась щекой к золотому шитью темно-коричневого жилета, части праздничного наряда.
Не сон ли это? Действительно ли Филипп произнес такие слова? Его ли сердце глухо и тяжко билось в такт с признанием?
– Не покидай меня, любимая...
– А я и не собираюсь тебя покидать. Ты покинул меня тогда, после ночи в замке Анделис.
– Утешит ли тебя то, что я называю себя величайшим глупцом во всем королевстве? Я убежал потому, что боялся потерять независимость. Я, дурак, не понял, что ты держала в ладонях мое сердце.
– Филипп!
Движение, которым Фелина подняла голову и подставила рот для поцелуя, было старо, как человечество. Он наклонился и захватил ее губы своими. Это означало и обещание, и капитуляцию.
– Люблю тебя, сердце мое! Обещай никогда не покидать меня!
Светлая улыбка отразилась в ее глазах.
– Я целиком твоя, как же я тебя покину? Я твоя, пока ты меня хочешь!
– Всегда! Всю нашу чудесную, вечную, совместную жизнь!
Кроха, дремавший в корзине возле камина и разбуженный их шепотом, тихо тявкнул. Однако влюбленные ничего не услышали. Потеряв голову от страстных поцелуев, они жаждали одного: наверстать потерянное из-за ложной гордости и собственной близорукости.
Эта ночь между двумя годами принадлежала только им! О таком миге Фелина мечтала, поборов свою гордость и отправившись с Амори де Брюном в Париж. Но, очевидно, понадобилось пережить все печали и все влечения, чтобы по-настоящему оценить полученный в новогоднюю ночь подарок.
– Разве не утверждали вы, что не собираетесь принимать в своей постели столь бранчливую личность?
Фелина, преодолев скованность, рискнула слегка подразнить его, пока он отважно помогал ей освобождаться от нарядного платья.
Маркиз отомстил за дерзость пламенным поцелуем и решительно порвал последние, мешавшие ему завязки.
– Начинаю догадываться, как лучше всего заставить вас замолчать, моя красавица! – прошептал Филипп, поднял ее на руки, сбросив темно-сине-золотую материю, и понес Фелину на постель, заботливо приготовленную вышколенным слугой.
Одетая лишь в короткую шелковую рубашку, вырез которой позволял увидеть привлекательную грудь, Фелина на сей раз не отодвинулась на край перины. В слабом желтом свете четырех свечей, горевших возле ложа, она выглядела так, что приковала к себе все внимание Филиппа Вернона.
Пышные юбки и широкие кружевные воротники, предписанные в тот период женской модой, придавали Фелине хрупкую нежность, заставлявшую принимать ее за слабое, нуждающееся в защите существо. Без шикарной одежды и украшений можно было увидеть совершенство линий ее тела, обладавшего гибкой прочностью вербы. Элегантность природной силы, проявлявшейся в напряженных мышцах и шелковистой коже.
– О, как ты чудесна...
На такой комплимент Фелина могла бы ответить аналогично.
Легкость, с которой в Филиппе соединялись элегантность и сила, покоряли и очаровывали ее. Прикосновение к нему, касание пальцами продолговатых мышц, ощущение неожиданной плавности, с которой рубцы от полученных в бою ран переходили в бархатистую гладкость кожи, восхищало ее руки и ее сердце.
– Нет, не надо гасить свет! Мне нравится, когда ты смотришь на меня! – попросила она, схватив его за руку, когда он потянулся к подсвечникам.
Светлый огонь ее серебристых глаз в сочетании с теплым, заманчивым тембром голоса превышал возможности мужчины с холодным рассудком. Страстный поцелуй Филиппа заставил ее раскрыть губы и освободить путь для его проникающего внутрь языка. Она энергично прижалась к маркизу, погружаясь в волны чувственного желания, разбуженного им.
Ищущие пальцы сдвинули на плечи верхние края рубашки и ощупали упругие и вместе с тем мягкие округлости бюста. Розовые, затвердевшие соски внезапно съежились от прикосновения, когда Фелина, инстинктивно стремясь к облегчению, потерлась о жесткое мужское тело, похожее на скалу, противостоящую бурному потоку.
Филипп осторожно подвинулся, дав ей возможность лечь на спину, а потом прошелся губами по напряженной белой шее. Он осыпал поцелуями голубую пульсирующую жилку, отыскал чувствительную впадинку возле ключицы и наконец спустился, разгоряченный, к нетерпеливо ожидавшим вершинам груди. Кончик его языка коснулся сосков, потерся о них, загнал их обратно в гнездышки и снова, поочередно, заставил подняться вверх.
Фелина казалась себе опаленной огнем, проникшим глубоко внутрь через каждую из пор на ее коже. Она не воспринимала своих вздохов и хриплых звуков, признаков страстного желания, которые лишь подстегивали Филиппа.
Он спустил рубашку вниз через бедра, превратив простое раздевание в эротическую ласку. Женщина прошла через его руки, дрожа от головы до ступней.
Маркиз признался себе, что она сплошное совершенство без предрассудков, созданное, чтобы дарить и принимать безоглядную любовь.
Фелина находилась по ту сторону сознания. Охваченная бурным потоком чисто чувственных восприятий, она полностью, без помех отдавалась мужчине, завладевшим ее сердцем. Он один имел право завоевывать ее, проникать в любой уголок, в любое, тщательно охраняемое убежище.
И как он это делал! Никогда не испытывала она подобного наслаждения. Его губы вызывали сладчайшие муки, его язык превратился в орудие неведомого ранее блаженства.
Она не поняла, что случилось, когда он ласковой, но твердой рукой раздвинул ей стройные ноги и просунул между ними свою голову. Интимное нежное поглаживание языком тайных глубин ее лона обожгло огнем. Муки, блаженство, неведомая сладость и дрожь испугали одновременно. Одна ее часть стыдливо боялась полной отдачи мужчине, а другая давно сдалась и погрузилась в страсти.
– Не бойся, ты великолепна, ты прекрасна, – прошептал Филипп, заметив ее испуг.
Фелина опустила руку, которую, пытаясь сопротивляться, положила ему на голову, и внезапно для себя со стонами изогнулась навстречу ласкающему языку, победившему, проникшему внутрь и превратившему ее в комок безудержного экстаза. Яркое пламя страстей охватило с этого момента все тело и вознесло ее на такие высоты, на которых она достигла границ человеческого восприятия.
Филипп, стремившийся подарить ей подобное переживание, почувствовал потребность в удовлетворении собственной страсти, но решил потерпеть. Он заключил дрожащую возлюбленную в нежные объятия и внимательно посмотрел на облик беззащитной доверчивой чувственности, подаренной ему. Ее томные ресницы зашевелились, и он окунулся в серебро блестящих глаз, искавших его взгляда.
– Я люблю тебя, сердце мое!
Фелина знала, что это правда. Что судьба определила их друг для друга. Иначе он не сумел бы вызвать у нее такие чувства.
– Я люблю тебя, Филипп!
Счастливой вынырнула она из потока страстей, с горящими глазами и размякшими губами.
И почему она так медлила отдаться? Или она забыла, что в ее власти заставить его задрожать так же, как заставил дрожать ее он?
Ночь еще не прошла, а она уже вновь ощутила возбуждающее удовольствие от поднимавшейся и опускавшейся в такт дыханию мускулистой груди. Жесткие темные волосы, покрывавшие грудь, вызывающе прикасались к розовым чувствительным соскам, пока они опять коварно не затвердели. Ах, как она жаждала его!
Рука Фелины отправилась в путь, погладила плоский живот и обхватила подобную чуду распрямленную мужскую плоть. Такую твердую и такую гладкую. Она как бы притягивала к себе пальцы Фелины, нежно касавшиеся крупных кровеносных сосудов, указывавших им направление.
Прижимая рот к ее розоватой ушной раковине, Филипп пробормотал:
– О, мадам, предупреждаю, вы опасно играете с огнем!
Фелина тихо и призывно засмеялась.
– Неужели, мсье? А может быть, я ищу факел, чтобы вновь зажечь огонь в себе.
Впервые она не только любила, но и смеялась при этом. Охватившая ее радость была так же сильна, как и любовь.
В скользящем, подобно шелку, движении, когда она, раскинув ноги, опустилась сверху на мужское тело, не оставалось уже ни ложного стыда, ни скованности. Опустилась со сладострастной, возбуждающей постепенностью, лишив мужчину остатков самообладания.
Он уже не мог больше сдерживаться. Его сильные руки обхватили ее бедра, приглашая ее на бешеный, полный блаженства танец.
Он так глубоко и мощно вошел в нее, что она издала хриплый стон. Отбросив назад копну волос, она вобрала его в себя целиком. Они слились воедино!
Сознание этого подхлестнуло все ощущения Фелины, вызывая прилив нового обостренного желания. Каждый момент их соединения становился началом еще более сильной, более острой потребности. Ее охватило жаркое пламя бешеной страсти, снова и снова вызывая безграничное упоение, которое они дарили друг другу.
Прошло несколько часов эротических переживаний, прежде чем, окончательно утомленные, они заснули на рассвете, продолжая обнимать друг друга.

Глава 13
– Скажу тебе, мой друг, я рад видеть, что твой беспокойный дух успокоился рядом с твоей очаровательной супругой.
Маркиз де Анделис не захотел размышлять над тем, правильно ли он понял намерения короля в новогоднюю ночь и не решительное ли поведение Фелины в последние недели стало причиной того, что Генрих Наваррский заботился теперь исключительно о ее благополучии. Даже Габриэлла д'Эстре дарила уже не опасной маркизе свои дружеские улыбки.
– Не согласитесь ли вы сопровождать нас обоих на охоте в Фонтенбло? – задала она Фелине вопрос.
На охоте? Фелина постаралась скрыть свой испуг. Хотя в замке Анделис она обучалась основам верховой езды, для участия в королевской охоте ее навыков было бы явно недостаточно. Поэтому она прибегла к отговорке.
– Бесконечно сожалею, мадам, но боюсь что вам придется ограничиться компанией моего мужа. Хотя мое здоровье снова улучшилось, мавританский врач, которому мы обязаны этим чудом, настойчиво предостерегал меня от слишком сильного физического напряжения.
Король и его фаворитка приняли ее извинение. Таким образом она осталась в Лувре вместе с теми придворными, которые отказались от удовольствия поохотиться в холодном феврале на волков.
Фелина радовалась возможности отдохнуть от череды праздников, банкетов и королевских забав. Как ни приятно ей было участвовать во всем этом вместе с Филиппом, к ее собственному удивлению, она стала тосковать по провинциальной тишине в замке Анделис.
Дни в столице, заполненные лишь тратой времени, потеряли начальную привлекательность. Как Филипп, так и Амори де Брюн постоянно присутствовали на каких-либо заседаниях совета или занимались делами, связанными с их имениями, она же пребывала в одиночестве.
Были, конечно, ночи, полные страстной любви, бесчисленные развлечения, которые жизнерадостный король так ценил в придворной жизни, и все-таки оставались многие часы, полные пустоты. Иногда ей хотелось найти нечто, чему она не смогла бы дать название.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14
 полусладкое вино ахашени 
Загрузка...

научные статьи:   конфликты в Сирии и на Украине по теории гражданских войн --- политический прогноз для России --- законы пассионарности и завоевания этноса


загрузка...

А-П

П-Я