научные статьи:   пассионарно-этническое описание русских и др. народов мира --- циклы национализма и патриотизма --- принципы для улучшения брака: 1 и 3 - женщинам, а 4 и 6 - мужчинам

 https://wodolei.ru/catalog/mebel/Russia/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Конечно, это была безумная, отчаянная идея. Бегство от сложившихся обстоятельств.
Во время первых дней пребывания в монастыре ее соблазняла гармоничная тишина монастырской жизни. Но она не отдавала себе отчета в том, что это означает, – посвятить всю жизнь лишь одному Богу.
Только ведь надо же когда-то прекратить скитания. Что ей делать? На короткое время она нашла приют за этими стенами. Однако вряд ли настоятельница продлит свое гостеприимство на месяцы. Тем более для молодой женщины, которую считают легкомысленной грешницей, ожидающей внебрачного ребенка.
Осторожно положила она ладонь на пока еще плоский живот. Ответственность за ребенка вынуждала ее принять решение. Как бы ни мало было сейчас это существо, оно требовало заботы. Ребенок Филиппа – единственное, оставшееся от бурной, страстной любви.
– Почему ты убежала от отца ребенка? – задала Бландина наивный вопрос. – Если ты его любишь, как говоришь, было бы самым разумным довериться ему. Почему ты не хочешь к нему вернуться? Не только нам, женщинам, надлежит распоряжаться нашей жизнью. Мы нуждаемся в защите! В защите мужчины или общины, как здесь, в монастыре.
Фелина покачала головой. Она никогда не допустит, чтобы кто-то принимал за нее решения.
– Нет, я слишком хорошо его знаю. Я боюсь того, что он может сделать. Он не имеет права связываться с крестьянкой. Ему необходимо жениться на благородной даме, которая соответствовала бы его знатному происхождению.
– Перед Богом все равны!
Фелина рассмеялась.
– К сожалению, мы живем не в раю, моя благочестивая, наивная сестрица, а во французском королевстве. В нем существует большая пропасть между высокородной дамой и таким ничтожеством, как я.
– Ты стала странной и чужой! Раньше ты не смеялась, когда речь заходила о Боге, – с горечью констатировала Бландина.
Отчаянье, сквозившее в словах сестры, не удивило Фелину. Детская вера в Божественное Провидение за монастырскими стенами усилилась, тогда как склонность Фелины к скептицизму стала еще большей после жизни при дворе. Она и сама почувствовала отчуждение, возникшее за прошедшие месяцы между сестрами, родившимися в одной хижине. Поэтому сказала примирительно:
– Ладно, Бландина, не будем спорить. Ты выбрала свой жизненный путь, а я поищу свой. Если тебя это успокоит, я поговорю завтра с матерью-настоятельницей, не может ли она порекомендовать меня в служанки. Вероятно, какому-нибудь благочестивому господину понадобится прилежная экономка, и он простит мне мои грехи. Ты и не представляешь, сколь многому я научилась за прошедшие месяцы.
Бландина умиротворенно потупила взор и сложила бледные руки для благодарственной молитвы. Первой с того дня, когда ее старшая сестра внезапно попросила убежища в монастыре благочестивых жен.
Усталая, бледная Фелина, пережившая тяготы нелегкого путешествия, дрожавшая от сырого, холодного февральского ветра! По ней были заметны ночевки в пустых сараях и долгие часы, проведенные на ногах. Грязный, когда-то элегантный плащ и скромное шерстяное платье, лишь после стирки приобретшее прежний вид, составляли, видимо, все ее имущество.
С большим трудом узнала тогда Бландина в незнакомке с лихорадочно горящими серебристыми глазами собственную сестру.
Только чудом в ее чреве сохранился ребенок. Однако после нескольких дней покоя и скромной, но вкусной еды Фелина вновь обрела прежнюю энергию.
Во всяком случае, она решилась осторожно рассказать Бландине кое-что о своих приключениях. Разумеется, благоразумно умолчав о том ужасе, который пережила, поняв что Тереза д'Ароне устроила ей на барже ловушку, что в планы этой женщины входило предоставить ее для развлечения матросам. И лишь отсутствие в тот вечер на борту половины экипажа стало причиной того, что ее сначала заперли в трюме.
Всю жизнь Фелина будет благодарна Иветте и ее молчаливому сильному жениху. Она боялась даже представить себе, что бы с ней произошло, если бы не помощь капитана Дане.
И тем не менее она весьма нелюбезно прогнала его, чтобы он не последовал за ней в Бомон. Когда-нибудь, найдя свое место в жизни, она сумеет вознаградить Иветту и ее возлюбленного за их преданность ей.
Однако и смягченный вариант приключений сестры потряс Бландину. А когда Фелина призналась, что ожидает ребенка, не будучи женой его отца, у Бландины не нашлось слов для выражения своего изумления.
Разрываясь между симпатией к Фелине и резким осуждением всех плотских грехов, она была вынуждена признать, что старшая сестра нисколько не сожалеет о своей беременности. Ее глубокая подавленность была вызвана не стыдом за содеянное, а болью из-за расставания с возлюбленным.
О некоторых мыслях сестры Фелина догадывалась. Скромная благочестивая душа никогда не содержала для нее больших загадок. Бландина не могла понять глубокого чувства, которое вопреки всем препятствиям толкнуло Фелину в страстные объятия Филиппа.
Воспоминания о Филиппе были мучительными для нее.
К сестрам сдержанным шагом со сложенными согласно правилам руками подошла послушница в сером платье и с белой вуалью. Склонив голову, она дала им понять, что у нее для них сообщение.
– Мать-настоятельница просит вас, мадам, пройти в комнату для посетителей! – почтительно обратилась она к Фелине.
– Сейчас иду!
Сопровождаемая девушкой не старше пятнадцати лет, Фелина размышляла над странным фактом уважительного к ней отношения. Хотя мать-настоятельница и, вероятно, многие монахини знали, что она сестра Бландины и, следовательно, не знатного происхождения, никто не осмеливался обращаться к ней на «ты».
Она не догадывалась, что месяцы, прожитые в качестве маркизы де Анделис, оставили неизгладимый след ее манере держаться. Природная уверенность ее движений превратилась в полную достоинства элегантность, изначально исключавшую вульгарную фамильярность. Даже мать-настоятельница называла ее «мадам». Хотя ее напоминания о христианском долге в связи с беременностью Фелины отличались желчной резкостью.
Неужели она вновь станет читать ей бесполезные проповеди? Правда, Фелина была благодарна за милосердие, проявленное к ней в стенах монастыря, но платить за него приходилось терпением и нервным напряжением. А это всегда давалось Фелине с трудом.
Она прошла сквозь узкие двери, открытые перед ней девушкой, и преклонила колено, демонстрируя уважение к матери-настоятельнице. Полная монахиня в строгом черном головном уборе, чьи округлые телеса резко контрастировали с суровым мужеподобным лицом, наклонила голову.
– Поднимитесь, мадам. К вам гость!
Она указала на стоявшую в тени от дверных створок высокую фигуру, которую Фелина не заметила в первый момент. Глаза молодой женщины удивленно раскрылись.
Не может быть! Это какая-то ошибка! Ее воображение, видимо, рисовало перед ней несуществующие образы.
– Я покидаю вас, маркиз, чтобы создать условия для доверительной беседы с мадам, как вы просили.
В самом деле он! Глаза Фелины, не отрываясь, смотрели на угловатые черты лица, замечали новые резкие морщины, идущие от носа к уголкам рта. Невольно сжатые губы яснее всяких слов говорили о том, как трудно ему сдержать гнев, бушевавший внутри.
Она ожидала, что Филипп Вернон будет возмущен и разочарован при встрече с ней. Но даже в самых ярких снах не могла представить, что он, несмотря на тщательно заметенные следы, отправится на ее розыски, и сейчас она будет стоять перед ним.
Она поискала глазами дверь. Ей надо бежать! Нельзя вступать с маркизом в беседу!
Хотя ее попытка ускользнуть была едва заметна, она послужила для Филиппа поводом приблизиться к Фелине одним прыжком и схватить за руку. Его пальцы безжалостно стиснули ее плечи, и Фелина не осмелилась протестовать.
Молча окунулся маркиз в серебристые глаза, обрамленные темными кругами, блеск которых он скорее угадывал, чем видел под опущенными ресницами. Скромное темное шерстяное платье подчеркивало трагическую бледность и слабые следы утомления на ее лице. Он ожидал от нее большего сопротивления, агрессивности, возмущения, а не такого подавленного молчания.
Но именно неожиданная слабость, столь новая и удивительная для ее мятежной красоты, придавала Фелине необычное нежное очарование. Нельзя было сердиться на любимую, сложившую оружие, и теперь совершенно беззащитную. Властный захват его рук перешел в крепкое объятие, и горячий нежный рот взял в плен дрожащие холодные губы Фелины.
Искушение было невыносимым. Как охотно она поддалась бы на полные любви молчаливые уговоры Филиппа, растаяла бы в его сильных руках, предоставив ему все заботы о себе!
Но смесь гордости и страха, забот и любви вынуждала ее сопротивляться. Она уперлась ладонями в грудь маркиза и повернула в сторону голову, так что его поцелуи приходились на висок, под кожей которого он ощущал биение жилки.
– Оставьте меня, мсье! Оставьте меня! Подумайте, где вы находитесь! Здесь монастырь! Уважайте окружающие нас стены.
Теплый тембр ее голоса звучал в ушах Филиппа как музыка. Гораздо меньше интересовал его смысл произнесенных слов. Его лицо озарилось улыбкой, стерев последние следы серьезности.
– Вы стали благочестивой, моя любимая?– поддразнил он ее, забыв об упреках, готовых сорваться с языка, ибо облегчение от того, что она, наконец, нашлась, подавило гнев, вызванный ее глупым поступком.
– Зачем вы пришли? Это бессмысленно. Уходите! Я приняла решение. Я рядом с сестрой стану послушницей и посвящу жизнь молитвам и покаянию, – шептала Фелина.
Она не понимала, что так забавляло его, заставляя глаза блестеть от сдержанного удовольствия.
– В самом деле? – Он уже не скрывал иронии. – А что скажет благочестивая мать-настоятельница о нашем наследнике, который окажется в монастыре? Примет решение сделать его с пеленок священником? Будьте уверены, я в данном случае тоже имею право высказать свое мнение! Мой сын родится в замке Анделис и ни в каком другом месте!
К такому удару Фелина не подготовилась. Откуда узнал он о ребенке? От матери-настоятельницы? Нет. Тогда откуда?
Забыв осторожность, она вскинула подбородок и оглядела его с ног до головы. В этот момент ее обычно проникновенный взгляд выражал лишь растерянность от безвыходности положения.
Заметив в глубине ее зрачков отчаяние, Филипп мысленно обругал себя. Мелочно и глупо было мстить ей за собственные переживания. Их любовь заслуживала лучшего обращения.
– Прости, любимая! Прости, Фелина. Я пришел забрать тебя домой. Почему ты от меня убежала? Разве ты не знаешь, что без тебя моя жизнь лишена смысла?
– Домой? – повторила Фелина еле слышно. – У меня нет дома.
–Есть, моя радость! В замке Анделис, где я, Амори де Брюн, мадам Берта и все остальные будут тебя любить и заботиться о тебе.
– Красивые иллюзии, мсье! Расскажите об этом благородной даме, на которой вы женитесь, потому что она достойна вас. У меня нет на брак с вами никаких прав. Оставьте меня в покое и идите своей дорогой.
Каждое слово сдавливало сердце Фелины, но она продолжала произносить их, хотя последние слова были еле слышны.
Филипп энергично поднял ладонью маленький подбородок и заставил ее вновь посмотреть на себя.
– У тебя есть все права, Фелина! Много удивительного произошло за это время, того, что полностью изменит твою жизнь. Тебе больше нечего бояться, любимая! Все будет хорошо.
Однако Фелина была не той женщиной, которую убаюкивали красивые слова. Она улыбнулась, а в глазах не было и искорки веселья.
– Нечего бояться? Вы должны стать волшебником, дабы совершить подобное чудо.
Следя за сменой настроений на ее лице, Филипп признался себе в собственном бессилии. Он не сумел бы убедить ее несколькими фразами в реальности внезапных перемен. Она ему просто не поверит, примет все за придуманную им сказку. Возможно, это удастся сделать ее отцу, которого сильный приступ подагры вынудил дожидаться результата дальнейших поисков в замке Анделис.
– Поверь мне, любимая. По-моему, у тебя нет иного выбора. Намеки благочестивой настоятельницы позволили мне угадать ее огромное желание избавить монастырь от гостьи. Вынужденная терпеть ее из христианского милосердия, она тем не менее опасается греховного влияния на богобоязненных монахинь.
Резким гневным движением, охватившим все тело, Фелина внезапно вырвалась из рук маркиза.
– Не боится ли она, что я увлеку Бландину на путь греховной жизни и ей придется расстаться с тем взносом, который вы так щедро передали этому святому заведению? В нашей стране, действительно, не стоит рисковать головой ради той или иной религии, если ее земные представители похожи на жадных торговцев вечным блаженством!
– Тише! Как можно высказывать здесь такие еретические мысли? Желаете попрощаться со своей сестрой?
Хотя Фелина ни единым словом не выразила своего согласия следовать за маркизом, напряжение покинуло ее тело. Какая-то покорность, словно невидимое покрывало, опустилась на него, и Филиппу стало ясно, что в первой схватке он победил.
– Нет. Мать-настоятельница все ей объяснит. И так как случившееся совпадает с ее собственными советами, она возблагодарит терпеливое небо, прочтя огромное количество молитв.
Молодая женщина вышла вместе с Филиппом Верноном из монастыря. Он благоразумно не стал нарушать молчания, в которое она погрузилась. Пока Фелина была рядом с ним, хотя он сознавал, как много проблем еще стоит между ними обоими. Ее новое положение, каким бы внезапным подарком судьбы оно ни казалось, связывало ему руки и вселяло в сердце тревогу.
Крестьянскую девушку Фелину он с мягкой настойчивостью принудил бы к браку. Он окружал бы ее любовью и роскошью, добиваясь полной капитуляции.
Благородная дама Фелина де Брюн не нуждается больше в нем и в его любви. У нее есть отец, способный защитить ее права. К тому же она стала наследницей солидного состояния.
Как поступит Фелина, узнав о тех возможностях, о той свободе, которые дает ей новый статус?
Странное ощущение появилось у него в груди, затрудняя дыханье. Только спустя какое-то время Филипп догадался, что в него проник страх. Страх перед предстоящим решением Фелины.

Глава 20
– Дитя мое, как вы выглядите! Худая, бледная, покрытая пылью! Можно подумать, что вы пешком бродили по проселочным дорогам!
Фелина не стала сообщать мадам Берте, что именно пешком шла несколько дней назад. Она с облегчением упала в объятия экономки. Какое бы ни ожидало ее будущее, мысли о возможности отдохнуть некоторое время под присмотром заботливой Берты были слишком соблазнительными.
Филипп посмотрел ей вслед, когда Фелина, не оборачиваясь, скрылась в замке. Тяжелый вздох вырвался из его груди. Невидящими глазами уставился он в серо-голубое небо, где уже появились первые признаки весны.
Долгая скачка в полном молчании не развеяла его опасений. Наоборот...
Фелина охотно вошла в ванную комнату, о которой мечтала еще в Париже. Вытянувшись в теплой воде, в которой плавали подсушенные розовые лепестки, она наслаждалась комфортом. Мадам Берта лично занималась ее золотисто-каштановыми волосами, которые, по-видимому, давно не мыли.
Она уже слышала от Амори де Брюна о чуде, случившемся в доме сельского священника из Сюрвилье. Поэтому испытывала затруднения при общении с Фелиной. Теперь ей уже было неудобно проявлять по отношению к госпоже материнскую строгость, как раньше. Почтительность лишила экономку ее обычной говорливости. Непривычная разница в положении мешала мадам Берте задавать вопросы, давно накопившиеся у нее.
Фелина, занятая своими мыслями, наконец заметила это, но не стала добиваться объяснений. Жителям замка наверняка показалось странным, что, уехав с Амори де Брюном в карете, она возвратилась запыленная, сидя на лошади перед маркизом. Но говорить о причинах этого она была не готова.
Слишком скоро пришло время вылезать из ванны, в которой успела остыть вода. Завернутая в подогретую простыню, Фелина опустилась на табурет перед камином в комнате хозяйки замка. Служанка равномерными движениями головной щетки начала расчесывать промытые тяжелые волосы, чтобы они быстрее сохли.
Мадам Берта принесла фиолетовое бархатное платье с серебряной канвой и почтительно осведомилась:
– Надеюсь, вы довольны, что я выбрала это платье? Вы будете в нем очаровательны.
Фелина была тронута выбором именно того платья, с которым ей больше всего не хотелось расставаться в Париже. Кроме платья ей пришлось отказаться от массы вещей, но эта фиолетовая ткань воспринималась ею как символ утраченного великолепия. Неужели возможность снова надеть его в замке Анделис была счастливым приз-паком?
Оно сидело не так, как в памятный вечер. Напряженье прошедших недель сказалось на фигуре, утратившей округлость. Даже беременность тут ничего не смогла изменить.
Однако туже затянутый пояс и эластичность материи скрыли немногочисленные складки, а яркий фиолетовый цвет подчеркнул белизну кожи. С подколотыми наверх волосами и с прямоугольным декольте, украшенным аметистовой подвеской на тонкой серебряной цепочке, молодая женщина опять, как по волшебству, превратилась в маркизу де Анделис, образ которой сохранила в памяти. Тем не менее она со сдержанным раздражением пробормотала:
– Это не я! Я не должна прятаться за этим образом. Мне это ни к чему.
– Это как раз вы!– подтвердила мадам Берта с намеком, и Фелина испуганно сообразила, что произнесла свои мысли вслух. – Не ломайте прекрасную головку над всякой ерундой! Ваш отец ждет в библиотеке. Как только вы слегка позавтракаете, я отведу вас к нему.
Один только взгляд на изысканнейшие блюда, в изобилиистоявшие на подносе, снова вызвал у Фелины давно привычный приступ тошноты. Побледнев, она резко отвернулась, пытаясь скрыть позыв к рвоте.
– Ведите меня к мсье де Брюну, я не хочу есть. Уберите все.
Удивление на лице мадам Берты моментально сменилось неожиданной радостью.
– Вы ждете ребенка! О, Боже, почему мне никто этого не сказал?
Замкнутость Фелины показала ей, что подтверждения она не дождется. Лишь спина под фиолетовым платьем незаметно напряглась.
Сходство Фелины с отцом, которое мадам Берта обнаружила раньше и которое принимала за игру воображения, было невозможно отрицать. Несмотря на то, что красота Фелины была воплощением самой женственности, юная дама напоминала экономке решительного воина, готовящего свое оружие к предстоящей битве.
Такое же сравнение промелькнуло в мыслях Амори де Брюна, когда Фелина вошла в библиотеку.
Гордая осанка делала ее выше ростом, а светлые глаза сверкали так же, как серебряная канва на фиолетовом платье. То ли он ошибался, то ли ее взгляд действительно выражал и настороженность и решительный отказ. Она вроде бы и не радовалась возвращению в замок Анделис.
Первые слова, произнесенные Фелиной, подтвердили его предположение.
– Почему вы не оставляете меня в покое, мсье? Я выполнила свою часть нашего соглашения!
Старик, сидевший в кресле возле камина, с больными ногами, закутанными для тепла в стеганое одеяло, однозначно указал ей на табурет напротив себя.
– Если не хочешь, чтобы и шея у меня заболела от необходимости глядеть на тебя снизу вверх, сядь, дитя мое. К тому же я хотел бы понять, за какую мою провинность я снова из отца превратился в господина.
Фелина бессознательно поправила складки на подоле, присев на табурет. Ей было нелегко причинять боль человеку, который всегда относился к ней с симпатией. Однако она не уклонилась от ответа.
– Настало время кончать комедию, мсье. Я больше не могу обманывать короля.
– Почему ты вдруг ощетинилась? Куда делась твоя любовь к Филиппу? Неужели она оказалась так мала, что ты готова о ней забыть?
Несправедливые упреки ранили Фелину больше всего. И если внешние следы ее бегства стали почти незаметными, страх и отчаянье сделали ее гораздо более ранимой и слабой, чем можно было предположить, глядя на нее.
Она постаралась скрыть слезы и прошептала еле слышно:
– Он забудет обо мне. Как только найдет достойную замену вашей дочери, он и знать не захочет о моем существовании. Отпустите меня! Каждый час моего пребывания здесь слишком труден. Если у вас сохранилась симпатия ко мне и к Филиппу, отпустите меня.
– Нет!
– Нет? – спросила она, не веря своим ушам. – Но у вас нет другого выхода, мсье. Наш обман раскрыт. Мадам д'Ароне из-за моей глупости узнала, что я католичка.
– Забудь о Терезе д'Ароне. Мы давно знаем о ее нечестной игре с тобой, – успокоил ее старик.
– Она расскажет обо всем королю. И в лучшем случае он выскажет вам свое недовольство. А может и наказать вас или заставить тоже перейти в католичество. Если вы не расскажете ему о нашем обмане. По-моему, плохо и то, и другое!
– Ее угроза и заставила тебя бежать из Лувра? Очень надеюсь, что в аду эту интриганку ждет особенно сильный огонь.
На губах Фелины появилась улыбка.
– Допустим, что ее шантаж совпал с моими намереньями. Я должна была бежать во что бы то ни стало. И сейчас должна. Поверьте, я знаю, что делаю. Так будет лучше для Филиппа.
– А как с ребенком, которого ты ждешь?
– О, Боже милосердный, неужели у меня не осталось никаких секретов? Это мой ребенок! Оставьте мне хотя бы единственное утешение!
Поединок между двумя парами серых глаз закончился победой Амори де Брюна. Он понимал, что надо начинать разговор, ибо опасно было ждать подходящего момента или подыскивать в уме особенно удачные фразы.
– Тебе не нужно уходить, Фелина! Твой побег закончен. У тебя есть все права занять среди нас свое место и забыть о причиненном тебе зле. Жизнь в большом долгу перед тобой! Тебе знакома эта книга?
Он взял с приставного столика книгу в кожаном переплете. Молодая женщина удивленно посмотрела на нее.
– Молитвенник моей матери! Откуда он у вас? – Она помолчала, наморщила лоб и сделала моментальный вывод. – Вы узнавали обо мне у аббата Видама. Но зачем забрали у старика эту ценную вещь? Ведь у вас такое количество интересных изданий! Разве недостаточно было ему огорчения из-за того, что я уехала не попрощавшись, хотя должна его за многое благодарить?
– Часослов твоей матери, – многозначительно повторил Амори де Брюн хриплым голосом. – И перестань переживать за отца Видама. Я ведь не жулик. Он был щедро вознагражден за возвращенную тебе книгу твоей матери.
Фелина едва осмелилась дотронуться до протянутого ей тома. Затем сказала задумчиво:
– Книга моей матери. Для меня осталось загадкой, как она у матери оказалась. Я не думаю, что книга всегда принадлежала ей. И потому считала правильным, что после смерти матери книга досталась аббату Видаму. А мне она зачем?
Амори де Брюн подтвердил:
– Она принадлежала твоей матери, но воспитавшая тебя крестьянка не была ее законной владелицей.
Фелина еще больше побледнела.
– Я... я не понимаю, что вы хотели сказать...
– Твоя мать, моя родная Фелина, была прекрасной, жизнерадостной, немного упрямой дамой, которая смогла бы обвести вокруг пальца безумно влюбленного в нее супруга. Поэтому он совершил глупость, взяв ее, вопреки предчувствию в Париж на свадьбу Генриха Наваррского, хотя она была на седьмом месяце беременности. Когда ему стало ясно, как обострилась вдруг политическая ситуация, он отправил ее вечером перед Варфоломеевской ночью назад в Нормандию, в свое имение. Но она не вернулась туда. На ее карету напали католики, все пассажиры и слуги были убиты. Кучер, которого тоже сочли мертвым, спустя несколько недель принес ужасную весть.
Никто не знал, что юной даме в последний момент удалось убежать. Лишь немногие вещи, которые держала на коленях, захватила она с собой. Среди них Часослов. Хотя ей удалось присоединиться к группе протестантов, счастье не улыбнулось ей. В лесу близ Сюрвилье у нее начались схватки. Ее спутники, опасаясь за собственные жизни, оставили женщину там. Добрая крестьянка, увидев роженицу, укрыла ее в пустом сарае. Следующей ночью на свет родилась крохотная девочка, стоившая жизни своей матери. Дама умерла, не приходя в сознание. Крестьянка с помощью местного священника похоронила незнакомку, забрав себе ее имущество. Опасаясь, что разгневанные католики не пощадят и младенца, она выдала девочку за собственную дочь, а священник окрестил новорожденную, дав ей имя Фелина. Обоим она напомнила маленького, беспомощного котенка.
Фелина уставилась на Амори де Брюна широко раскрытыми глазами.
– Откуда... вы все это узнали? – произнесли ее пересохшие губы.
– Частично из собственных горьких сведений, частично из рассказа отца Видама, у которого мы спрашивали о тебе. Девичья фамилия твоей матери была дю Рок. Маризан дю Рок. Родовой герб дю Рок изображен на первой странице.
– Маризан дю Рок?
– Ты похожа на нее, как может дочь походить на мать. Не на сестру Мов ты похожа. Та была нежной, послушной, смиренной и очень терпеливой. В отличие от Маризан, чей темперамент сочетал порывистость ветра и неукротимость бури. Однако супругой она была нежной, заботливой, такой, какую только может пожелать себе мужчина. У меня никогда не возникало желания искать себе другую!
Фелина уже не могла усидеть на табурете. Она вскочила и прижала пальцы к вискам, словно пытаясь навести порядок в мыслях и чувствах, кружившихся в голове.
Ей вспомнилась печаль, наполнившая ее при взгляде на покойную Мов Вернон.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14
 виски tullibardine 500 sherry finish 0.7 л 
Загрузка...

научные статьи:   конфликты в Сирии и на Украине по теории гражданских войн --- политический прогноз для России --- законы пассионарности и завоевания этноса


загрузка...

А-П

П-Я