научные статьи:   пассионарно-этническое описание русских и др. народов мира --- циклы национализма и патриотизма --- принципы для улучшения брака: 1 и 3 - женщинам, а 4 и 6 - мужчинам

 https://wodolei.ru/catalog/unitazy/Gustavsberg/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Неужели он стал поддаваться обаянию той привлекательной, красивой супруги, роль которой день за днем мастерски исполняла Фелина?
– Почему бы вам для разнообразия не обратить свое внимание на меня вместо подсчета восковых свечей в канделябрах, дорогая? Я пришел пригласить вас на прогулку.
Даже на круглом, до тех пор неподвижном лице мадам Берты появилось выражение удивления, сменившегося озабоченностью. Неопределенные опасения, томившие ее в последние дни, внезапно приобрели конкретные очертания. Не может быть ничего хорошего в том, что нормальный, здоровый и страстный мужчина, Филипп Вернон, каждый день лицезрит такое очаровательное создание.
Готовность, с которой Фелина сняла передник, прикрывавший легкое голубое платье из тафты, тоже заставляла задуматься.
Мадам Берта охотно запретила бы ей следовать за Филиппом, но это помешало бы видимости супружества. Она боялась за Фелину. Несмотря на свою недоверчивость и сдержанность, девушка была слишком неопытна для того, чтобы противостоять той силе притяжения, которой, наверняка, сможет воздействовать на нее маркиз.
Подлинную Мов Вернон, лежавшую теперь в гробу, мадам Берта удержала бы нахмурившись, сделав жест рукой или произнеся якобы случайное слово. Фелина же подобные намеки не замечала. То ли умышленно, то ли по невниманию. Девушка слушалась ее только тогда, когда сама того хотела. Уважение, которое она оказывала экономке, ничего не меняло. Она делала лишь то, что сама считала нужным.
– На прогулку? – повторила она сейчас. В ее низком голосе послышалось возбуждение. Со дня своего приезда ей не приходилось покидать замок. – Как здорово, я готова!
Филипп подавил улыбку, вызванную такой радостью.
– Так как мадам Берта пожелает, чтобы вы надели накидку и покрыли голову, жду вас у портала, дорогая!
Украшенная перьями шляпка с широкой лентой, с одной стороны приподнятая над пучком золотистых волос, дополнялась голубой накидкой, небрежно наброшенной на узкие плечи. Она спустилась навстречу Филиппу по ступенькам, едва он отдал приказ подать открытую коляску. Элегантная дама до кончиков ногтей.
– Вы не только прекрасны, но еще и на редкость точны, – приветствовал он ее, не скрывая удовлетворения.
Фелина приняла комплимент как должное. Поскольку она не могла оценить собственную внешность, ей казалось, что похвала относилась исключительно к действительно эффектной одежде, а не к ней самой.
Для окружающих маркиз, наверное, и должен так с ней говорить. Но должен ли он выезжать с ней из замка? Что означало его повышенное внимание, которым он окружил ее в последние дни?
Она не могла дать себе точного ответа, и когда легкая коляска, запряженная четверкой гнедых лошадей, которыми правил сам маркиз, въехала в тенистую аллею, спросила:
– Вы полагаете, что король уже получил известие о чудесном выздоровлении вашей тяжело больной супруги?
Филипп Вернон опешил.
– У вас есть причина для такого вопроса, моя красавица?
Фелина непроизвольно фыркнула, сморщив маленький носик, чем еще раз напомнила маркизу котенка. Затем сдержанно ответила:
– Хотя я и не вашего сословия, но обладаю здравым смыслом. Зачем бы иначе вы повезли крестьянскую девушку по окрестностям, используя вдобавок ласковые обращения к ней? Вы думаете о королевских шпионах и хотите публично доказать свою неизменную привязанность к Мов Вернон.
– А что, если бы я просто испытывал удовольствие от общения с вами? Если бы захотел с вами поближе познакомиться и поговорить?
Фелина не услышала в спокойном дружелюбном объяснении того удивления, которое только что произнесенные слова вызвали у самого маркиза. Она нервно прикусила нижнюю губу и натянула на плечах накидку.
Внезапно до ее сознания дошло, что размеры коляски заставляют соприкасаться их тела. Напряжение в мускулистых ляжках ощущалось даже сквозь все юбки. Она плотно стиснула ноги. Внезапный жар перехватил у нее дыхание, и она распахнула накидку снова.
Резко переменив тему, Фелина указала на реку, блестевшую справа среди травянистых берегов.
– Какая она большая!
– Это Сена. Она течет к Руану и еще дальше, впадая возле Онфлера в море.
– Море, – пробормотала она задумчиво. – Вы уже видели море? Можете его описать? Правда, что в конце его небо сливается с водой?
Незаметно для нее в этих словах выплеснулась вся ее жажда знаний и свободы.
Филипп вновь поддался загадочному очарованию ее глаз и выбрал первое попавшееся сравнение.
– Да, малышка, я видел море. Иногда нельзя определить, где кончаются облака и начинается вода. Цвет ее похож на твои глаза, Мов! Нежно-серый, он соответствует цвету неба. Становится голубым, когда сияет солнце и небо отражается в воде, как твое платье в твоих глазах. Сверкает, как расплавленное серебро, когда утомленное солнце садится за горизонт. Темнеет, когда осенний ветер вздымает волны.
Напряженно слушавшая Фелина не заметила, что Филипп Вернон натянул вожжи и остановил лошадей. Как в забытьи ощутила она вдруг его объятья. Увидела жадный рот, теплый, подвижный, склонившийся к ее губам.
Кого же он целует? Мов или Фелину?
Разрываясь между невинностью, заставлявшей бояться первого поцелуя мужчины, и множеством новых ощущений, вызванных его нежностью, Фелина притихла, слушая бешеный стук своего сердца. Сладость непривычной ласки, запах кожаной одежды, трав и иностранных духов, окружавший Вернона, окутывал и ее, проникая в тело, – все это делало ее податливой и жаждущей чего-то, не имевшего для нее названия.
Ее податливость Филипп Вернон ощутил всеми пробудившимися чувствами. Глаза се были полузакрыты, тяжелое дыхание подчеркивало соблазнительные округлости под корсажем. Она казалась ожившим прекрасным видением.
– Мов, о Боже мой, Мов! – простонал он.
Его поцелуи становились все более страстными, его руки смело захватили ее пальцы. Они обвились вокруг талии, проникли под накидку и гладили тафту, касались ее грудей, соски которых моментально откликались, так что, несмотря на материю, его ладони чувствовали их твердость.
Как громом пораженная, Фелина стала защищаться от этих ласк, однако сознание маркиза, затуманенное страстью, ничего не воспринимало.
Но рядом сидела не его болезненная супруга! Фелина обладала цепкостью и волей к независимости, свойственными небольшому животному, название которого стало ее именем.
Глубокие царапины от пяти острых ногтей, безжалостно впившихся в его правую щеку, быстро утихомирили Филиппа Вернона.
Прикрыв раны левой рукой, он ошарашенно посмотрел на девушку. Из чувственной, нежной возлюбленной она превратилась в дикую кошку со сверкающими, сузившимися зрачками.
– У нас не было речи о том, чтобы я в роли Мов стала вашей любовницей! – прошипела она. – К тому же вы, вероятно, заметили, что здесь проходит проселочная дорога, а вечерняя служба в церкви еще не скоро начнется.
– А вам, мадам, надлежит помнить, что здесь не место для католической манеры определения времени!
Они уставились друг на друга, как два врага. Прерывисто дыша, Фелина опять натянула накидку к подбородку и резким движением поправила шляпку.
Неизвестно, приняла бы она столь безумно ласки такого дерзкого парня или нет, если бы он не назвал ее Мов Вернон. Обнаружить свою слабость перед маркизом – значит потерпеть поражение!
– Извиняться за внезапное нападение перед такой, как я, вероятно, не принято! С меня хватит этой прогулки с высокочтимым господином. Я бы хотела возвратиться в замок. Поверните, пожалуйста, коляску!
Опомнившись и устыдившись своего необузданного поведения, Филипп Вернон попытался укрыться за привычной маской высокомерия. Фелина не должна догадаться, что она и Мов все больше превращались для него в одну женщину.
– Успокойтесь, моя милая. Ваша драгоценная персона ничуть не пострадала. Не вы ли предлагали разыграть для шпионов короля сценку семейного счастья? Надеюсь, что ваше энергичное сопротивление не повредит моему престижу при дворе. Обычно меня считали галантным кавалером.
С многозначительной усмешкой прикоснулся он пальцами к кровоточившим следам на скуле.
Щеки Фелины еще больше побледнели.
Конечно, как она, дура, могла подумать, что эта страсть была вызвана ею самой! Его даже нельзя упрекнуть в ошибке, из-за которой он якобы перепутал ее с покойницей. Будто глупая гусыня, она оказалась простушкой в комедии, слишком поздно поняв ее суть.
– Уверена, что вы быстро забудете о боли в объятьях мадам д'Ароне! – заметила она резко и получила удовольствие, услышав из уст Филиппа Вернона внятное и грубое проклятье.
Резкий поворот, к которому он принудил заупрямившихся лошадей, прижал Фелину к жесткому мужскому телу. Поспешно попыталась она вновь хотя бы немного отстраниться.
– Не пугайтесь, мадам! Я сумею с собой справиться! – пробормотал он цинично.
Фелина не ответила. Плотно сжав набухшие губы, она устремила взгляд вперед, предоставив ему возможность любоваться безукоризненным и совершенно равнодушным профилем. Ледяной холод переплетенных пальцев и тяжелое глухое биение сердца, отдававшееся в ребрах, оставались для маркиза тайной.
Не стоило крестьянской девушке участвовать в играх богатых и могущественных людей. Вот оно – еще одно доказательство этого.
Но представление на сцене уже началось, и никакая сила теперь не сможет остановить раскрученный маховик.

Глава 6
Стремление отмахнуться от событий дня, как от досадных пустяков, вызвало у Фелины нервное переутомление. Однако сон в ее тихой спальне все не приходил. Даже под легкими шелковыми покрывалами, которые маркиза де Анделис использовала вместо тяжелого пухового одеяла, сегодня было чересчур жарко.
После долгих попыток заснуть, переворачиваясь с боку на бок, Фелина наконец отказалась от них.
В роскошно обставленной спальне царила невыносимая духота, которую усиливал тлеющий даже в мягкую сентябрьскую ночь камин. Как ни старалась Фелина освоить роль Мов Вернон, страх покойной перед холодом и свежим воздухом она не могла разделять. Наоборот, прохлада, проникавшая в комнату через узкие стрельчатые окна, створки которых она распахнула, казалась лишь каплей на раскаленном камне.
Она прислонилась разгоряченным лбом к каменному оконному проему и посмотрела вниз, на водную гладь пруда, отливавшую в лунном свете серебром и соблазнительной прохладой. Теперь бы несколько глотков воздуха на каменной скамейке в павильоне...
А почему бы и нет? Кто ей помешает? Замок окутан глубоким сном.
От первой мысли до действия всего лишь несколько ударов сердца. Фелина набросила на тонкую ночную рубашку из муслина лишь легкую бархатную накидку и отворила дверь. Прислушалась. Вокруг полная тишина.
Босые ступни почувствовали разницу между мягкими коврами спальни и холодными мраморными плитами коридора. Это крохотное облегчение заставило ее продолжить путь.
Бесшумно добралась она до входа в просторный салон, окна которого выходили на террасу. Один из ухоженных ногтей сломался о тугой засов наружного окна, но она не заметила этого. Ее тень растворилась среди деревьев, пока она бежала по росистой траве к пруду.
Возле павильона Фелина встала на колени и погрузила руки в холодную влагу. Прижав мокрые пальцы к вискам, она глубоко вздохнула и откинула назад голову, подставляя лицо с закрытыми глазами лунному свету.
Горящий взор, следивший за ней, был прямо-таки околдован языческой прелестью сцены. Когда мешавшая накидка соскользнула с плеч, сквозь прозрачную ткань стали заметны очертания привлекательнейшей фигуры, а распущенные волосы рассыпались беспорядочными завитками.
Ночная сирена, призывающая луну! Создание, сотворенное для поклонения и любви!
Фелина почувствовала, что беспокойство ее полностью покинуло. Яркий свет луны благотворно касался ее кожи, и еле заметный бриз шевелил нежные волоски на висках.
Внезапно она ощутила легкий шелк, ласкавший тело, и томление, проникавшее в глубины души. Неосознанная потребность. Чувство, не похожее ни на гнев, ни ненависть, ни на отчаяние, известные ей, чувство и тревожное, и радостное.
Околдованный, очарованный образом феи, Филипп Вернон встал со скамьи в павильоне. Возбуждение, и его лишившее сна, заставившее спуститься в парк, пропало. Больше не было нужды обзывать себя дураком, погруженным в бесплодные мечты. Мечта воплотилась в действительность.
– Вы?
Фелина вскочила, услышав его шаги, прервавшие забытье. В широко раскрытых, засеребрившихся глазах отразилось лунное сияние, на изящной шее запульсировала жилка, выдавая внезапный испуг.
– Я ждал тебя, – сказал он просто и тут же сообразил, что это правда.
Примитивное предчувствие не подвело. Раз уж она пришла, значит, желала его так же сильно, как он ее. А если нет, он рано утром уедет в Париж.
Фелина осознала лишь искренность произнесенных слов. Запутанная сеть ощущений оставалась для нее тайной.
Молча вложила она свои ладони в протянутые его. Тепло рукопожатий нашло отклик глубоко внутри. Она как бы отыскала недостающую часть самой себя. Полностью, отрешенно позволила притянуть себя.
– Лунная фея, – горячо прошептал Филипп, склоняясь к ее влажным губам, слегка приоткрытым, ожидавшим и приглашавшим.
Положив ладонь на ее затылок, он проник в сладкие глубины ее рта, заставив ее разжать губы, прерывая судорожное дыханье все более жадными поцелуями.
На сей раз Фелина лучше пережила то смятение, которое вызывали в ней его ласки. Утонув в страстных объятьях, она отдалась яростному натиску без малейшей попытки сопротивления.
Ее удивительная податливость и нежность сбили Филиппа с толку больше, чем это могла бы сделать утонченная изощренность.
Далекая от эротического мастерства, с которым, например, возбуждала любовника Тереза д'Ароне, Фелина демонстрировала странную смесь невинности и огня. Микстура тем более опасная, что сама Фелина на все реагировала совершенно естественно, не имея и понятия о собственной притягательности.
Сквозь тончайший шелк ночной рубашки он чувствовал контуры нежного тела, совсем не обладавшего бешеной энергией, характерной для него самого. Крутая линия спины, хрупкая талия и мягкая округлость упругих, идеально сформированных грудей, чьи розовевшие соски остро и требовательно торчали под тканью.
Его губы продвигались дальше, захватывали напрягшуюся шею, улавливая учащенный пульс в ямке возле ключицы. Легкий аромат розового масла пропитал ее кожу, показавшуюся ему еще глаже и прекрасней, чем шелк.
Нетерпеливо развязал он ленты на вырезе рубашки и сдвинул материю с плеч книзу, обнажив верхнюю часть бюста.
Фелина издала сдавленный стон. Она не знала, что с ней происходит, знала только, что жар его поцелуев распространялся внутри нее, как обжигающее пламя. У нее не осталось ни воли, ни сил для противодействия, она вся превратилась в чудесное томление. Каждая ласка вызывала жажду следующей.
Нет, нет, пусть они не прекращаются...
– Моя малышка, лунная фея...
Филипп унес ее под защиту небольшого павильона и положил на примитивное ложе из двух накидок. Фелина не ощущала ни жесткости мрамора, ни прохлады ночи. Возбуждение согревало се так же, как и его соколиные глаза.
Она не сопротивлялась, когда он окончательно снял с нее ночной наряд. Ей казалось самым чудесным и естественным подставлять обнаженное тело под лунный свет. Не чувствовать никакой лишней ткани между собой и его руками.
Утопая в неописуемом блаженстве, отдалась она во власть всех своих чувств, отдалась ласкающим пальцам и губам, умело находившим каждую пядь на ее теле. Если даже ладони, касавшиеся грудей, вызывали у нее дрожь, то горячие губы, смыкавшиеся вокруг сосков, и шершавый, влажный язык, снова и снова круживший то вокруг одного, то вокруг другого крохотного холмика, заставляли ее тихо всхлипывать.
Мышцы ее живота напряглись от призывных сосущих и щекочущих ласк. Сдержанные стоны означали полное наслаждение. Запустив пальцы в темные волосы Филиппа, она еще крепче прижимала его рот к своим соскам. Почти непереносимое желание довело ее чувственность до последних границ.
Ласковые руки прикоснулись к мелким шелковистым колечкам между ее ног, и она, не раздумывая, освободила рукам дальнейший путь. Стремясь к полной отдаче, Фелина инстинктивно обнаружила в себе древнюю науку любви и страсти, а ее вздохи показали маркизу, что она целиком разделяет его сладострастие.
Для него, равно привычного и к изощренной эротике, и к пугливому, судорожному сопротивлению, и к молчаливой покорности, такая стыдливая и одновременно темпераментная девица была первым настоящим чудом.
Дрожащими руками он стянул с себя одежду и при свете луны продемонстрировал Фелине облик атлетически сложенного мужчины, с юных лет закаленного военными упражнениями.
Нежными поцелуями покрыла она рубцы от старых ран на его теле, удивленно прикасаясь к бугоркам напряженных мышц.
Как прекрасно он выглядел и как жаждал ее! И она способна вызывать в этом соколе дрожь!
Осознание внезапной власти и торжествующего триумфа вызвало вспышку в серебристых зрачках. Девушка еще крепче обняла его, выгнувшись по дуге мускулистого, пружинистого тела.
Такое оказалось сильнее самообладания Филиппа. Он подтянул ее под себя и прижал свою твердую мужскую плоть к мягким, соблазнительным губам ее женственности. Губы раскрылись, раздвинулись, освобождая путь. Препятствие Фелина устранила сама, закинув длинные стройные ноги на его бедра и буквально бросившись ему навстречу в пламенной жажде любви. Ее внезапный вопль он заглушил поцелуем обладателя, заставившим забыть о боли.
Мучительное напряжение в ней уменьшалось с каждым его движением. Слившись с волнами сладострастного танца, она казалась себе растворившейся, расплавившейся, взлетающей к небесам, ставшей одним целым с мужчиной, подарившим ей неожиданное блаженство.
Настолько соединилась она с ним, что ощущала внутри него свое возбуждение, а громкий стук его сердца точно совпадал со стуком ее собственного. Сплетенные друг с другом, поднявшиеся вдвоем на вершину безудержной страсти, они забыли о времени и месте.
– Родная...
Хриплый приглушенный голос нарушил глубокое, похожее на легкую смерть, забытье.
Что такое?
Ощущая вялость во всем теле, она попыталась, не открывая глаз, еще больше погрузиться в окружавшее ее тепло. Должно быть, она спала, но каким прекрасным был сон. Еще ни разу не испытывала она такого неожиданного счастья.
Зачем же теперь просыпаться?
– Если не хочешь, чтобы нас застал рассвет, любовь моя неутолимая, поскорее возвращайся в свою спальню...
Фелина поняла, что райское чудо исчезает. Ошеломленно поглядела она вокруг. Голова ее покоилась на широком плече, а перед глазами возникла обнаженная мускулистая мужская грудь, середину которой покрывал ковер из темных волос.
Фелина резко поднялась и, глянув в ясные глаза Филиппа, вновь пришла в себя. Непроизвольная улыбка, придавшая ее чертам оттенок восхищения, заиграла на губах.
Нет, ей ничего не приснилось! Он действительно любил ее! О, как здорово!
– Но ведь еще ночь... – пробормотала она умиротворенно, отодвигая в сторону голову и отбрасывая назад распущенные волосы.
Обольстительная нимфа с обнаженными плечами, с обнаженным бюстом, залитая лунным светом.
– Ты великолепна, лунная фея! – признался он хриплым голосом, вновь полностью осознавая происшедшее и в то же время утопая в серебристом пламени ее необыкновенных глаз.
Счастливая Фелина улыбнулась. Впервые захотелось ей выглядеть красивой. Для него.
– И ты мне нравишься. Любовь к тебе приносит мне счастье! – сказала она просто.
Простота искренних слов вдруг заставила маркиза опомниться.
Что он наделал? Неужели демоны ночи лишили его рассудка? Он постарался скрыть свое замешательство.
– Боюсь, ты можешь простудиться от любви, малышка, если сразу не оденешься! Во всем, вероятно, виновата глупая луна. Надеюсь, я не сделал тебе больно?
Филипп произнес эти фразы как можно небрежнее. Фелина растерянно покачала головой. Она не решилась сказать, что ждала не такого ответа. Ладно, со временем она научится лучше понимать Филиппа. Для начала достаточно знать, что он ответил на ее любовь, Послушно завернулась она в уже приготовленную им накидку, которую он с заботливостью матери застегнул у нее на шее.
– Ты очень снисходительна ко мне, спасибо! А теперь иди спать, малышка! Спокойной ночи! – пробормотал он при этом.
Фелина пожалела о том, что он не поцеловал ее еще раз, но особенно переживать по данному поводу ей не пришлось. Хотя она и старалась снова и снова представить себе происшедшее, тем не менее заснула, едва прикоснувшись к подушке в спальне хозяйки замка Анделис.
Ни разу не спала она под этой крышей так сладко и крепко, без всяких сновидений. И невдомек ей было, что маркиз в тот же час бесцеремонно разбудил камердинера, приказав ему паковать багаж, и поднял переполох в конюшне внезапным распоряжением об отъезде.
Филипп Вернон сбегал. Во-первых, от себя, во-вторых, от Фелины.
Позволенное им себе было непростительным. Где способность контролировать события, используя их в свою пользу? Ни разу не приходилось ему становиться воском в руках женщины, да еще к тому же и крестьянки!
Впрочем, напрасно обижает он Фелину. Ее удивительная самоотдача и красота совершенно необыкновенны.
Как бы ни походила она на умершую супругу, разница слишком очевидна. Никогда больше не сравнит он робкую, замкнутую, влюбленную лишь в рукоделие протестантку с упрямым, непредсказуемым и тем не менее таким ласковым существом, которое держал он в своих объятьях прошедшей ночью.
Но повторения таких моментов допускать нельзя!
Можно только надеяться, что не заслуживающее оправдания легкомыслие не станет причиной беременности. Род Анделис нуждается в наследнике благородных кровей, а не в безымянном младенце. Преемницей Мов должна быть дама знатного происхождения, а не крестьянская девица!
Хотя на востоке уже появился нежно-розовый свет утренней зари, замок еще пребывал в глубоком сне, когда маркиз поднялся на ступеньку кареты. В последний раз оглянулся он и посмотрел на фасад. Тесть найдет в библиотеке письмо, где внезапный отъезд объяснен пустяковой причиной. От послания Фелине маркиз сознательно отказался.
О ее дальнейшей судьбе позаботятся во всех отношениях, а то, что она потеряла сегодня ночью, не восстановить никакими складно сложенными оправдательными фразами. Она – чужая в его жизни. Чем скорее она это поймет, тем легче ей будет потом.
Он резко захлопнул за собой дверцу кареты и уперся ногами в противоположную стенку. Лошади тронулись с места, и деревья на аллее побежали назад.
Филипп Вернон скрестил руки на груди и откинулся на спинку сиденья, закрыв глаза. Сон, правда, не приходил, и образ Терезы д'Ароне вызвать не удалось.
Ничто не могло устранить из сознания залитую лунным светом фигуру Фелины и погасить ощущение того, что он пожертвовал чем-то бесконечно дорогим и близким ради своей гордости и своего долга.

Глава 7
Ветер гонял перед собой сухие желтые шуршащие листья и поднимал на поверхности пруда маленькие сердитые волны. Лебеди укрывались в своих домиках, а ветви ивы почти вертикально поднимались в воздух. Павильон выглядел грустно и по-осеннему заброшенно. Садовник унес внутрь здания подушки со скамеек. И даже последние лилии давно опустились на дно.
Первые ноябрьские бури на суше, хотя и были лишь слабыми отзвуками морских ураганов, напугали Фелину своей яростью. Завывание ветра в каминах и неравномерные удары дождевых струй в оконные стекла возвещали приближение зимы. Зимы, которая, по крайней мере, не грозила ей голодом, как грозила, наверняка, жителям Сюрвилье. Удастся ли аббату Видаму защитить деревню от близкой беды?
Она целиком погрузилась в свои мысли, и ее руки вместе с рулоном пергамента, который она перед тем внимательно изучала, упали на колени.
Увидев Фелину в такой позе, Амори де Брюн застыл в дверях дамского салона.
Закрытое, фиолетового цвета, бархатное платье с длинными рукавами окружало табурет, на котором она сидела. Слегка склоненная набок голова покоилась на узком белоснежном воротнике из брабантских кружев. Небольшой чепчик из того же материала скорее украшал, чем прикрывал высокую прическу.
Хотя тонкие черты лица оставались неподвижными, Амори заметил на нем совсем другое выражение. Застывшая маска, так напоминавшая вначале строгий лик Мов Вернон, все больше уступала место природному, безыскусному очарованию.
Своенравная девчонка, привезенная Филиппом Верноном, превращалась в красивую, элегантную, полную достоинства даму.
В благородную даму с меняющимся выражением лица. В даму, готовую охотно подключиться к работе, если на кухне или в домашнем хозяйстве требовались ловкие руки и быстрые решения. И в даму, способную использовать каждый час в учебной комнате для прилежного усвоения всей полноты предлагаемых ей знаний.
Она редко тратила время па праздные раздумья. Но в каждом таком случае де Брюна пугала глубокая печаль на ее лице.
Вот и теперь непонятная боль углубила мягкие складки вокруг рта и превратила серебристый цвет глаз в темно-серый, сумеречный.
В эту минуту она обнаружила его присутствие. Улыбка согнала печальное выражение.
– Вы задержались, мсье!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14
 https://decanter.ru/wine/red/dry/medoc 
Загрузка...

научные статьи:   конфликты в Сирии и на Украине по теории гражданских войн --- политический прогноз для России --- законы пассионарности и завоевания этноса


загрузка...

А-П

П-Я