научные статьи:   пассионарно-этническое описание русских и др. народов мира --- циклы национализма и патриотизма --- принципы для улучшения брака: 1 и 3 - женщинам, а 4 и 6 - мужчинам

 душевая кабина 150 150 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


– Твоя семейка, – мрачно сказал Кэм.
– Я знаю. – Амелия накинула на себя простыню. – Мне жаль, что… – Она замолчала, увидев, насколько он возбужден. – О Боже…
Хотя Кэм обычно со снисхождением относился к многочисленным причудливым выходкам Хатауэев, на этот раз он был не в том настроении, чтобы проявлять понимание.
– Избавься от нее побыстрее, – сказал он, – и возвращайся сюда.
– Да. Я попытаюсь. – Амелия накинула халат поверх ночной рубашки и торопливо застегнула три верхние пуговицы. Легкие полы халата развевались, как паруса на шхуне, когда она бросилась в смежную со спальней гостиную открывать дверь непрошеной гостье.
Кэм лежал на боку, внимательно прислушиваясь. Он слышал, как приоткрылась дверь в коридор, как затем кто-то вошел в маленькую гостиную. Потом послышался спокойный голосок Амелии с вопросительными интонациями и тревожный ответ одной из ее сестер. Скорее всего это была Уин, поскольку Поппи и Беатрикс в такой ранний час могло поднять лишь стихийное бедствие.
Одной из восхищавших его в Амелии черт было неизменное живое участие, которое она проявляла к своим сестрам и брату, будь то серьезная проблема или какой-то пустяк. Она была похожа на маленькую наседку, и для нее семья была важна так же, как и для любой цыганской матери семейства. Ему это нравилось. Кэму вспоминалось раннее детство, когда ему все еще было позволено жить со своими родственниками. И для него, и для Амелии семья была одинаково важна. Но из-за этого ему приходилось делить Амелию с ее родственниками, что порой, как сейчас например, сильно раздражало.
Прошло несколько минут, а женская болтовня все не прекращалась. Решив, что Амелия не собирается возвращаться в постель, Кэм вздохнул и встал с кровати.
Он натянул кое-что из одежды, прошел в гостиную и увидел Амелию, сидящую на маленькой кушетке с Уин, которая выглядела ужасно.
Они были так поглощены беседой, что едва заметили появление Кэма. Присев на стул, он стал слушать и вскоре понял, что Уин солгала Меррипену относительно того, что была у врача, что Меррипен пришел в ярость и что теперь между ними все кончено.
Амелия обернулась к Кэму. На лбу ее пролегла складка.
– Наверное, Уин не следовало его обманывать, но она вправе сама принимать решения. – Амелия держала Уин за руку. – Ты знаешь, что больше всего на свете мне бы хотелось, чтобы ни одна беда не коснулась Уин, но нельзя уберечь человека от всех напастей. Даже я это понимаю. Меррипен должен признать, что Уин хочет жить с ним нормальной семейной жизнью.
Кэм потер лицо и подавил зевок.
– Да. Надо сделать так, чтобы он признал за ней это право. Но не с помощью ультиматумов. – Кэм посмотрел Уин в глаза. – Сестренка, ты должна знать, что ультиматумами от цыгана ничего добиться нельзя. Это противно его природе. Все в нем восстает против того, чтобы женщина указывала ему, что он должен делать.
– Я не указывала ему, что делать, – жалобно возразила Уин. – Я всего лишь сказала…
– Ты сказала ему, что тебе наплевать, что он думает и что чувствует, – пробормотал Кэм. – Что ты намерена жить своей жизнью на своих условиях, а все прочее не имеет значения.
– Да, – слабым голосом сказала Уин. – Но я не подразумевала под этим, что мне безразличны его чувства.
Кэм усмехнулся:
– Я восхищаюсь твоим мужеством, сестренка. Я даже сказал бы, что разделяю твое отношение к жизни. Но с цыганом так вести себя нельзя. Даже твоя сестра, которая не отличается дипломатичностью, как тебе известно, знает, как найти ко мне подход, и, по крайней мере на словах, всегда готова пойти на компромисс.
– Я могу быть дипломатичной, когда хочу, – нахмурившись, возразила Амелия.
Кэм послал ей улыбку.
Обернувшись к Уин, Амелия неохотно признала:
– Хотя Кэм прав.
Уин немного помолчала, переваривая информацию.
– И что мне теперь делать? Как все исправить?
Сестры не сговариваясь устремили взгляды на Кэма.
Меньше всего на свете он хотел бы впутываться в проблемы, возникшие между Уин и Меррипеном. И, видит Бог, Кев сегодня утром скорее всего будет не любезнее медведя, которого охотники выманили из берлоги. Все, чего сейчас хотел Кэм, это вернуться в постель и заняться любовью со своей женой. И возможно, еще немного поспать. Но сестры смотрели на него так жалобно, что он со вздохом сказал:
– Ладно. Я с ним поговорю.
– Скорее всего он уже не спит, – с надеждой в голосе сказала Амелия. – Меррипен всегда рано встает.
Кэм угрюмо кивнул. Его совсем не радовала перспектива говорить с братом о проблемах, связанных с женщинами.
– Он поколотит меня как тот пыльный ковер в прихожей, – сказал Кэм. – И я его не стану за это винить.
Одевшись и умывшись, Кэм спустился в утреннюю комнату, где Меррипен всегда завтракал. Проходя мимо буфета, Кэм увидел жаб в норе, блюда с жареным беконом и яйцами, филе палтуса, жареный хлеб и глубокую миску с печеными бобами.
Стул рядом с одним из круглых столов был отодвинут. На столе стояли пустая чашка и блюдце, а рядом с ними маленький серебряный кофейник, из которого шел пар. Запах крепкого черного кофе плыл по комнате.
Кэм бросил взгляд в сторону стеклянных дверей, выходящих на террасу, и увидел худощавую фигуру Меррипена. Тот, казалось, рассматривал фруктовый сад, раскинувшийся за тщательно ухоженным сквером. Судя по позе, настроение Меррипена было хуже некуда. Даже со спины было видно, что он раздражен и зол.
Черт. Кэм понятия не имел, что скажет брату. Им еще предстояло пройти немалый путь навстречу друг другу, чтобы достичь базового уровня доверия.
Взяв ломтик жареного хлеба, Кэм намазал его апельсиновым джемом и вышел на террасу.
Меррипен искоса посмотрел на Кэма и вновь принялся обозревать ландшафт: просторные поля за границей усадьбы, густой лес, который делила надвое широкая лента реки.
На том берегу реки несколько струек дыма поднимались в воздух. Костры горели там, где обычно вставали табором цыгане, когда проезжали через Гемпшир. Кэм лично вырезал опознавательные метки на деревьях, которые указывали, что здесь к цыганам относятся по-добрососедски. И всякий раз, когда на территории поместья появлялся новый табор, Кэм приходил к соотечественникам, рассчитывая на то, что он встретит кого-то из своего детства.
– Еще один табор приехал, – заметил он словно невзначай, подойдя к Меррипену. – Не хочешь сходить со мной навестить их сегодня утром?
Тон Меррипена был отчужденным и недружелюбным:
– Рабочие изготавливают лепнину для восточного крыла. И после того как они все испортили в прошлый раз, я должен быть там, с ними.
– В прошлый раз доски опалубки не были выровнены как положено, – сказал Кэм.
– Без тебя знаю, – огрызнулся Меррипен.
– Вот и отлично. – Сонный и раздраженный, Кэм потер лицо. – Послушай, у меня нет желания совать нос в ваши дела, но…
– Вот и не суй.
– Тебе не повредит услышать мнение со стороны.
– Мне плевать на твое мнение.
– Если бы ты не был так зациклен на своих проблемах, – ехидно сказал Кэм, – то, возможно, тебе могло бы прийти в голову, что не у одного тебя есть повод для переживаний. Полагаешь, я никогда не думал о том, что может случиться с Амелией, если она забеременеет?
– Ничего не случится с твоей Амелией, – небрежно ответил Меррипен.
Кэм скривился.
– Все в этой семье предпочитают считать, что Амелия железная. Она и сама так думает. Но она такая же женщина, как все, и у нее те же проблемы и те же недомогания, что и у любой женщины в ее положении. Правда состоит в том, что рождение ребенка всегда риск.
Черные глаза Меррипена смотрели враждебно.
– Но для Уин это больший риск, чем для других.
– Вероятно. Но если она хочет рискнуть, это решать ей.
– Вот тут я с тобой не соглашусь, Рохан, потому что я…
– Потому что ты не станешь рисковать жизнью другого человека, да? Жаль, что ты полюбил женщину, которая не хочет, чтобы ее поставили на полку и держали там как украшение, фрал.
– Если ты еще раз так меня назовешь, я откручу тебе голову.
– Давай попробуй.
Наверное, Меррипен набросился бы на Кэма, если бы стеклянная дверь не открылась и на террасу не вышел еще кое-кто. Посмотрев через плечо, Кэм едва не застонал.
То был Харроу. Вид у доктора был собранный и деловой. Он подошел к Кэму, делая вид, что не замечает Меррипена.
– Доброе утро, Рохан. Я пришел, чтобы сообщить вам, что сегодня уезжаю из Гемпшира. Если мне не удастся вразумить мисс Хатауэй, конечно.
– Конечно, – сказал Кэм, придав лицу непроницаемо-любезное выражение. – Пожалуйста, дайте мне знать, если мы можем чем-то помочь вам с отъездом.
– Я желаю ей только добра, – пробормотал доктор, по-прежнему не глядя на Меррипена. – Я продолжаю считать, что, уехав со мной во Францию, она сделает самый мудрый выбор из всех возможных. Но решение за мисс Хатауэй. – Он замолчал. Серые глаза его смотрели серьезно и пристально. – Надеюсь, вы примените все свое влияние, чтобы донести до всех заинтересованных сторон, что именно поставлено на карту.
– Полагаю, мы все неплохо представляем себе ситуацию, – сказал Кэм, за любезным тоном скрывая сарказм.
Харроу подозрительно на него посмотрел и коротко кивнул.
– Тогда я оставлю вас двоих для продолжения дискуссии. – Он сделал едва заметное ударение на последнем слове, демонстрируя скептическое отношение к способности этих господ разрешить свой спор с помощью слов. Очевидно, он понимал, что они были на волоске от того, чтобы вцепиться друг в друга. Он покинул террасу, закрыв за собой стеклянную дверь.
– Ненавижу этого ублюдка, – еле слышно пробормотал Меррипен.
– Не могу сказать, что я от него без ума, – согласился Кэм. Он устало потер затылок, пытаясь размять одеревеневшие мышцы. – Я пойду в табор. Если не возражаешь, выпью чашку твоего жуткого варева. Терпеть не могу кофе, но мне нужно как-то подстегнуть себя, чтобы проснуться.
– Пей все, что осталось в кофейнике, – пробормотал Меррипен. – Мне подстегивать себя ни к чему, я и так на взводе.
Кэм кивнул и направился к двери, но на пороге остановился и, пригладив волосы на затылке, тихо сказал:
– Самое неприятное в любви, Меррипен, состоит в том, что всегда в жизни есть что-то такое, от чего ты не можешь ее защитить. Что-то, над чем ты не властен. И ты понимаешь, что есть что-то и похуже смерти… это когда что-то плохое случается с ней. С этим страхом приходится жить всю жизнь. Но у всего, что имеет светлую сторону, есть и темная. Или все, или ничего.
– А в чем состоит светлая сторона?
Губы Кэма тронула улыбка.
– А все остальное – светлая сторона, – сказал он и вернулся в столовую.
– Меня предупредили под страхом смерти ничего не говорить. – Таковы были первые слова Лео, когда он подошел к Меррипену, работавшему в одной из комнат восточного крыла.
В углу двое рабочих делали отметки на стене там, где должна была пройти лепнина, а третий ремонтировал козлы, на которых предстояло стоять тому, кто будет работать под самым потолком.
– Хороший совет, – сказал Кев. – Рекомендую тебе ему последовать.
– Я никогда не принимаю чужих советов, будь они хорошими или плохими. Стоит принять один совет, как тебе тут же насуют сотню. Не желаю поощрять советчиков.
Несмотря на дурное настроение, Кев поймал себя на том, что улыбается. Он указал на стоявшее рядом ведро со светло-серой липкой грязью.
– Почему бы тебе не взять папку и не разбить все комки?
– Что это?
– Смесь извести, штукатурки, щетины и сырой глины.
– Щетина с глиной? Звучит аппетитно. – Но Лео послушно взял палку и принялся перемешивать липкую массу в ведре. – Женщины отправились навестить леди Уэстклифф в Стоуни-Кросс-Парк. Беатрикс предупредила меня, чтобы я следил за хорьком, который, судя по всему, куда-то сбежал. А мисс Маркс осталась здесь. – Он сделал небольшую паузу. – Странное маленькое создание, ты не находишь?
– Хорек или мисс Маркс? – Кев тщательно выровнял деревянную планку на стене и прибил ее на место.
– Маркс. Я вот все не могу понять… Она подвержена мизандрии или она вообще всех ненавидит?
– Что такое мизандрия?
– Мужененавистничество.
– Она не ненавидит мужчин. Она всегда была любезна со мной и с Роханом.
Лео выглядел искренне озадаченным.
– Тогда что же? Она просто ненавидит меня?
– Похоже на то.
– Но у нее нет повода!
– Как насчет того, что ты пренебрежителен и высокомерен?
– Это часть моего аристократического шарма, – возразил Лео.
– Похоже, что твой аристократически шарм не действует на мисс Маркс. – Кев приподнял бровь, увидев, как скривился Лео. – А с чего вдруг тебе это стало так важно? У тебя к ней личный интерес?
– Разумеется, нет, – раздраженно ответил Лео. – Я скорее лягу в одну постель с ежом Беатрикс. Как представлю эти острые локти и коленки, все эти острые углы… Мужчина может нанести себе смертельные раны, связавшись с мисс Маркс… – Лео принялся мешать штукатурку с утроенной энергией, очевидно, представляя мириады опасностей, подстерегающих мужчину в одной постели с гувернанткой.
Слишком уж он этим озабочен, подумал Кев. Неспроста это.
Какая досада, думал Кэм, шагая по зеленой лужайке, сунув в карманы руки, что, живя под одной крышей с многочисленной родней, человек никогда не может сполна насладиться жизнью, потому что у кого-то в семье обязательно возникают проблемы.
А ведь сейчас у Кэма было столько поводов радоваться жизни: теплое солнышко, красивый пейзаж, свежий воздух, радость движения. Он мог любоваться пробуждением природы, смотреть, как из влажной земли пробиваются новые ростки. Будоражил душу легкий запах дыма, который приносил со стороны цыганского табора ласковый ветерок. Может, именно сегодня ему удастся встретить кого-то из своей прежней жизни? В такой волшебный денек возможно все.
У него красивая жена, которая носит под сердцем его ребенка. Он любил Амелию больше жизни. Ему было что терять. Но Кэм никогда не позволял страху взять над собой верх, помешать ему любить ее всем сердцем. Страх… Кэм замедлил шаг, удивленный внезапным сильным сердцебиением. Сердце колотилось так, словно он не останавливаясь пробежал много миль. Окинув взглядом лужайку, он увидел, что трава сделалась какого-то неестественного ядовитого зеленого цвета.
Сердце начало болеть – каждый удар отдавался болью, словно кто-то, сидя в грудной клетке, неустанно и злобно пинал его. В изумлении Кэм замер, как замер бы человек, к груди которого приставлен нож. Он схватился рукой за сердце. Господи, солнце такое яркое. Оно прожигало веки. Глаза стали слезиться. Кэм смахнул влагу рукавом и вдруг удивился тому, что стоит на коленях.
Он подождал, пока не утихнет боль, подождал, пока не замедлится сердцебиение. Конечно, это сейчас пройдет. Но нет, ему становилось все хуже. Кэм пытался дышать полной грудью, пытался подняться. Но тело его отказывалось повиноваться. Ноги отказывались его держать. Кости словно размякли, и он вдруг почувствовал, как трава колет ему щеку. Боль все сильнее и сильнее. Сердце словно стремится выпрыгнуть из груди, так сильно оно билось.
Кэм с удивлением понял, что умирает. Он не мог думать о том, почему это происходило с ним, как такое могло с ним случиться. Он думал лишь о том, что никто не позаботится об Амелии и что он нужен ей, что он не может ее покинуть. Кто-то должен присмотреть за ней, кто-то должен растирать ей ступни, когда она устает. Устает… Какая усталость. Он не мог поднять ни руку, ни голову, не мог пошевельнуть ногой. По телу прокатилась дрожь, мышцы самопроизвольно сжимались и разжимались, заставляя его совершать странные движения, словно он был марионеткой и кто-то дергал его за веревочки. «Амелия. Я не хочу уходить от тебя. Господи, не дай мне умереть. Не так скоро». И при этом боль давила на него, вытягивала из него последние силы, не давала дышать.
Амелия. Он хотел произнести ее имя и не мог. Какая жестокая несправедливость. Он не мог покинуть этот мир с ее драгоценным именем на устах.
После часа прибивания реек и подбора оптимальной пропорции компонентов смеси из извести, гипса, щетины и сырой глины, путем многочисленных экспериментов, Кев, Лео и рабочие нашли искомый идеал.
Лео проявил к процессу неожиданный интерес и даже внес предложение по улучшению качества трехслойной лепнины путем усовершенствования базового слоя или обрызга.
– Надо добавить больше щетины в этот слой, – предложил он, – и заровнять его. Тогда сцепление со следующим слоем будет лучше.
Кеву было ясно, что, хотя Лео не слишком интересовался финансовым аспектом управления поместьем, его любовь к архитектуре и всему, что связано со строительством, сейчас проявляла себя особенно зримо.
Когда Лео слезал с козел, в дверях возникла экономка, миссис Барнстабл. За спиной у нее стоял мальчик. Кев посмотрел на него с интересом. Мальчику на вид было лет одиннадцать-двенадцать, и хотя он не был одет в цветастую рубаху, черты лица и цвет кожи выдавали в нем цыгана.
– Сэр, – виновато сказала экономка Кеву, – прошу прощения, что помешала вашей работе, но этот паренек прибежал сюда, бормоча что-то невразумительное, и отказывается уходить. Мы подумали, что, может, вы сумеете его понять.
Бормотание оказалось вполне внятной речью. На цыганском.
– Дробой тьюм, ромале, – вежливо сказал мальчик.
Кев ответил на приветствие кивком.
– Мишто авилан, – продолжил он разговор на цыганском. – Ты из табора за рекой?
– Да, како. Меня послал ром фуро, чтобы сказать, что мы нашли цыгана, лежащего среди поля. Он одет как гаджо, и мы подумали, что, может, он отсюда.
– Лежит посреди поля? – повторил Кев, холодея от страха. Он тут же понял, что случилось что-то очень плохое. Сделав над собой усилие, он продолжал терпеливо расспрашивать мальчишку:
– Он отдыхал?
Мальчик покачал головой:
– Он болен, и он не в себе. И он дрожит вот так. – Мальчик руками показал, как он дрожит.
– Он назван тебе свое имя? – спросил Кев. – Он сказал что-нибудь? – Несмотря на то что они продолжали говорить на своем языке, Лео и миссис Барнстабл внимательно прислушивались к разговору. Они поняли, что случилась беда.
– В чем дело? – нахмурившись, спросил Лео.
Мальчик ответил Кеву:
– Нет, како, он ничего не может сказать. И его сердце… – Мальчик довольно сильно ударил себя кулаком в грудь несколько раз.
– Отведи меня к нему.
Кев не сомневался, что произошло несчастье. Кэм Рохан никогда не болел и был в превосходной физической форме. Что бы с ним ни произошло, это было не обычное безобидное недомогание.
Перейдя на английский, Кев обратился к Лео и экономке:
– Рохан заболел… Он в таборе. Милорд, я предлагаю вам направить слугу в Стоуни-Кросс, чтобы привезти сюда Амелию. Миссис Барнстабл, пошлите за доктором. Я привезу Рохана. Постараюсь сделать это как можно быстрее.
– Сэр, – изумленно спросила экономка, – вы имели в виду доктора Харроу?
– Нет, – тут же сказал Кев. Всем своим нутром он чуял, что Харроу ничего не должен об этом знать. – Кстати, не говорите ему о том, что произошло. Какое-то время об этом никто не должен знать.
– Слушаюсь, сэр. – Миссис Барнстабл не понимала, какие у Кева резоны так поступать, но была научена не оспаривать приказы господ. – Мистер Рохан казался абсолютно здоровым сегодня утром, – сказала она. – Что могло с ним случиться?
– Это мы скоро выясним. – Не дожидаясь дальнейших вопросов, Кев взял мальчика за плечо и повел к двери: – Пошли.
Табор был небольшим, богатым и состоял из одной большой семьи. Лошади выглядели здоровыми и упитанными, мулы – тоже. Глава клана, которого мальчик называл ром фуро, был привлекательным мужчиной с длинными черными волосами и теплым взглядом темных глаз. Не будучи высоким, он был худощав и подтянут, и в нем чувствовалась уверенная основательность человека, умеющего управлять людьми. Кев был удивлен тем, что лидер клана оказался сравнительно молод. Словом «фуро» обычно называют мужчин преклонных лет, наделенных мудростью опыта. Если так называли мужчину, которому еще не исполнилось и сорока, он действительно сумел проявить себя как выдающийся лидер.
Кев и глава клана обменялись приветствиями, после чего ром фуро проводил Кева к своей кибитке.
– Он твой друг? – с явным сочувствием спросил хозяин кибитки.
– Брат. – Отчего-то этот ответ Кева заставил мужчину из табора пристально на него посмотреть.
– Хорошо, что ты здесь. Может, это твоя последняя возможность увидеть его живым.
Кев был поражен собственной реакцией на эти слова. Сердце его болезненно сжалось. В груди теснились возмущение и скорбь.
– Он не умрет, – хрипло проговорил Кев и едва не запрыгнул в кибитку.
Кибитка была примерно двенадцать футов длиной и шесть – шириной. Там стояла плита с железной трубой, выведенной в сторону двери. Две складные койки в два яруса стояли у противоположной стены. Кэм лежал, вытянувшись, на нижней койке, и ноги его, обутые в туфли, свешивались с нее. Его били судороги, и голова металась по подушке.
– Вот черт, – хрипло пробормотал Кев, не в силах поверить, что за такое короткое время с Кэмом могли произойти такие перемены. Лицо у него было белым как бумага, губы посерели и потрескались. Он стонал от боли и дышал как загнанный пес.
Кев присел на край койки и положил руку на ледяной лоб Кэма.
– Кэм, – сказал он с нажимом в голосе, – Кэм, это Меррипен. Открой глаза. Скажи мне, что случилось.
Рохан пытался сдержать дрожь, сфокусировать взгляд, но безуспешно. Он пытался произнести слово, но с губ срывались лишь нечленораздельные звуки.
Положив руку Рохану на грудь, Кев почувствовал резкое и аритмичное сердцебиение. Он выругался, понимая, что ни одно сердце, каким бы сильным оно ни было, не может долго протянуть в таком безумном темпе.
– Должно быть, он съел какое-нибудь растение, не зная, что оно ядовито, – сказал ром фуро. Взгляд у него был озабоченный.
Кев покачал головой.
– Брат хорошо знаком с лекарственными растениями, он бы никогда не допустил такой ошибки. – Глядя на осунувшееся лицо Кэма, Кев испытывал одновременно сочувствие и гнев. Если бы только он мог отдать брату свое сердце. – Кто-то его отравил.
– Что я могу для него сделать? – тихо спросил глава клана.
– Вначале надо избавиться от яда, насколько это возможно.
– Его стошнило еще до того, как мы занесли его в кибитку.
Это хорошо. Но если реакция такая плохая даже после того, как в желудке не осталось яда, значит, яд ему дали сильнодействующий. Сердце под рукой Кева, казалось, готово вырваться из груди. Скоро начнутся конвульсии.
– Что-то необходимо сделать, чтобы замедлить пульс и ослабить судороги, – сказал Кев. – У тебя есть опийная настойка?
– Нет, но сырой опий есть.
– Еще лучше. Неси скорее.
Ром фуро отдал приказания двум женщинам, которые подошли ко входу в кибитку. Меньше чем через минуту они принесли маленькую склянку с густой коричневой пастой. Это было высушенное молочко из недозрелых зерен мака. Собрав немного пасты кончиком ложки, Кев попытался скормить опий Рохану.
Зубы Рохана стучали, голова дергалась, просунуть ложку между зубами не удавалось. Кев обнял Рохана за шею и чуть приподнял его.
– Кэм, это я. Я пришел тебе помочь. Проглоти это. Прошу тебя. Давай же. – Он сунул ложку Кэму в рот и удерживал ее там. Рохан давился и дрожал в руках Кева. – Ну вот, молодец, – пробормотал тот, вытащив изо рта брата пустую ложку. Он положил теплую ладонь на его горло, осторожно погладил. – Глотай. Да, фрал, вот так.
Опиум подействовал с поразительной скоростью. Вскоре судороги ослабли, и Рохан задышал ровнее. Кев с шумом перевел дух. Он не осознавал, что все это время боялся дышать. Он положил руку Кэму на грудь и почувствовал, что сердцебиение стало медленнее.
– Попробуй дать ему немного воды, – предложил глава клана, протянув Меррипену деревянную кружку. Кев прижал край кружки к губам брата, побуждая его сделать глоток.
Густые ресницы приподнялись, и Рохан с усилием сфокусировал взгляд.
– Кев…
– Я здесь.
Рохан с усилием моргнул, словно утопающий.
– Синее, – прошептал он хрипло. – Все… синее.
– Кев просунул руку под спину Рохана, крепко удерживая его. Он взглянул на главу клана, отчаянно пытаясь что-то вспомнить. Когда-то он слышал о таком симптоме: когда все видится в синей дымке. Такое бывает, когда принимаешь слишком большую дозу сильнодействующего сердечного лекарства.
– Это может быть дигиталис, – пробормотал он, – но я не знаю, из чего его получают.
– Из наперстянки, – со спокойной уверенностью сказал ром фуро, но лицо его исказила тревога. – Это смертельный яд. Убивает домашний скот.
– Противоядие есть? – резко спросил Кев.
– Я не знаю, – тихо ответил хозяин кибитки. – Я вообще не знаю, есть ли к нему противоядие.
Глава 21
Отправив слугу за деревенским доктором, Лео решил сам сходить в цыганский табор и посмотреть, как обстоят дела с Роханом. Бездействие его угнетало. И он очень волновался за Рохана, на котором, казалось, держалась вся семья.
В холле к нему подошла мисс Маркс. За руку она держала горничную. Девушка была бледна, и глаза у нее были красными от слез.
– Милорд, – быстро проговорила она, – я требую, чтобы вы прошли с нами в гостиную. Вы должны…
– При вашем хваленом знании этикета, Маркс, вам следовало бы знать, что никому не позволено указывать хозяину дома, что он и кому должен.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22
 https://decanter.ru/wine/white/kokur 
Загрузка...

научные статьи:   конфликты в Сирии и на Украине по теории гражданских войн --- политический прогноз для России --- законы пассионарности и завоевания этноса


загрузка...

А-П

П-Я