научные статьи:   пассионарно-этническое описание русских и др. народов мира --- циклы национализма и патриотизма --- принципы для улучшения брака: 1 и 3 - женщинам, а 4 и 6 - мужчинам

 https://wodolei.ru/catalog/mebel/komplekty/Pelipal/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


– В волшебников? – презрительно скривив губы, уточнил Кев.
Рохан улыбнулся:
– О да. Она уверяла меня, что лично знакома со многими из них. – Озорной огонек исчез из его глаз. – Когда мне было примерно десять лет, бабушка отправила меня из табора. Она сказала, что мне грозит опасность. Мой двоюродный брат Ной привез меня в Лондон и помог найти работу в игорном клубе – работу посыльного у букмекера. С тех пор я не видел никого из своего племени. – Рохан замолчал. На лицо его легла тень. – Меня сделали изгоем, я даже не знаю, за что. И у меня не было повода думать, что татуировка имеет к этому отношение. Не было, пока я не встретил тебя. У нас есть кое-что общее, фрал: мы оба изгои и носим на себе изображение ирландского коня кошмаров. Думаю, что нам обоим будет полезно узнать, откуда оно взялось.
Следующие месяцы Кев был занят тем, что готовил поместье Рамзи к реконструкции. В деревню Стоуни-Кросс, рядом с которой располагалось поместье Рамзи, пришла зима, мягкая, без сильных морозов. Пожухлую траву на берегах Эйвона и Итчен покрывал иней. Потом на ветках ив появились сережки, мягкие и нежные, как хвостики ягнят, кизил пустил красные зимние ростки, расцветив унылый пейзаж.
Бригады рабочих под руководством Джона Дэшила, застройщика, которого наняли для перестройки усадебного дома, трудились на славу. Первые два месяца ушли на то, чтобы снести то, что осталось от прежнего дома, и расчистить площадку под будущее строительство, чтобы увезти обгорелые бревна и то, что осталось от каменной кладки. Маленький караульный домик на подъездной дороге был отремонтирован и заново обставлен для Хатауэев.
Как только в марте земля оттаяла, перестройка дома началась всерьез. Кев был уверен, что строителей заранее предупредили о том, что за выполнением работ следит цыган, поскольку они не возражали ни против его присутствия, ни против того, чтобы он отдавал распоряжения. Дэшилу, человеку практичному и здравомыслящему, похоже, было все равно, являются ли его клиенты англичанами, цыганами или представляют иные национальности, лишь бы выплаты шли в срок и в полном объеме.
Примерно в конце февраля Кев совершил путешествие из Стоуни-Кросс в Лондон, которое заняло у него двенадцать часов. Он получил известие от Амелии о том, что Беатрикс бросила школу. Несмотря на то что Амелия написала, что все у них хорошо, Кев решил лично убедиться в том, что она написала правду. Два месяца он провел вдали от сестер Хатауэй, и эта разлука была самой долгой за всю историю их совместного проживания. Кев сам удивлялся тому, как сильно по ним соскучился.
Похоже, чувства оказались взаимными. Как только Кев зашел в их номер в отеле «Ратледж», Амелия, Поппи и Беатрикс разом бросились ему на шею. Он ворчливо терпел их объятия и поцелуи, втайне радуясь такому теплому приему.
Пройдя следом за сестрами в гостиную, Кев сел рядом с Амелией на кушетку, тогда как Кэм Рохан и Поппи заняли стулья. Беатрикс устроилась на низком табурете у ног Кева. Девушки выглядят здоровыми, подумал Кев. Все трое были красиво одеты и причесаны. У Амелии и Поппи темные волосы были подняты наверх и заколоты, ниспадая локонами, а у Беатрикс заплетены в косы. Амелия выглядела особенно счастливой. Она словно лучилась изнутри, и это сияние могло объясняться лишь счастливым браком. Поппи расцвела и превратилась в настоящую красавицу с тонкими чертами лица и темно-каштановыми волосами, хотя красота ее была более приземленной, чем красота неприступной в своем совершенстве, изысканно-хрупкой светловолосой Уин. Беатрикс, напротив, выглядела подавленной. Она сильно похудела. Для любого, кто не знал ее прежде, Беатрикс казалась бы нормальной жизнерадостной девочкой, но Кев видел в ней пусть неявные и все же настораживающие признаки напряженности.
– Что произошло в школе? – с характерной для него грубой прямотой спросил Кев.
Беатрикс обрадовалась возможности облегчить душу.
– О, Меррипен, это я во всем виновата. Школа ужасна. Меня от нее тошнит. Я подружилась с одной-двумя девочками, и мне было жаль расставаться с ними, однако с учителями у меня отношения не сложились. Я все время говорила в классе что-то не то, я все время задавала не те вопросы.
– Очевидно, – язвительно заметила Амелия, – методы обучения и ведения дискуссий, принятые в нашей семье, в школе не приветствуются.
– И несколько раз мне пришлось кое с кем подраться, – продолжала Беатрикс, – из-за того, что кое-кто из девчонок говорил, что родители велели им не водиться со мной, потому что у нас в семье есть цыгане и я тоже могу быть цыганкой. И я сказала, что я не цыганка, но даже если бы и была цыганкой, то не стала бы этого стыдиться, потому что стыдиться тут нечего.
Кев с Роханом обменялись взглядами. Их присутствие в семье Хатауэй было обузой для сестер, но… поделать с этим ничего нельзя.
– Но тут, – сказала Беатрикс, – вернулась моя проблема.
Все замолчали.
Кев погладил Беатрикс по голове.
– Чави, – пробормотал он – так цыгане ласково называют молоденьких девушек.
Поскольку он редко говорил на родном языке, Беатрикс округлила глаза и удивленно на него посмотрела.
Впервые проблема Беатрикс заявила о себе после смерти мистера Хатауэя. И с тех пор она периодически возвращалась, когда Беатрикс была чем-то сильно встревожена или расстроена. У нее была мания красть мелкие предметы, такие как карандаши, или закладки, или столовые приборы. Иногда она даже не помнила, что взяла какую-то вещь. Позже она страдала от сильнейшего раскаяния и готова была на все, лишь бы вернуть вещь владельцу.
Кев убрал руку с головы Беатрикс и посмотрел на нее.
– Что ты брала, мой маленький хорек? – ласково спросил он.
Она досадливо закусила губу.
– Ленты для волос, гребешки, книги… всякую всячину. А потом я пыталась вернуть все обратно, но я не помнила, где что лежало. И поэтому поднялся шум, и я вышла и призналась, и меня попросили покинуть школу. А теперь я никогда не стану настоящей леди.
– Нет, станешь, – тут же возразила Амелия. – Мы наймем гувернантку. Собственно, так следовало поступить с самого начала.
Беатрикс с сомнением посмотрела на сестру.
– Не думаю, что мне бы хотелось иметь гувернантку. Ведь ей придется жить с нами постоянно.
– О, мы не такие уж плохие, как… – начала говорить Амелия.
– Да, мы такие, – сухо сообщила Поппи. – Мы были странными еще до того, как приняли мистера Рохана в семью. – Бросив быстрый взгляд в сторону Кэма, она добавила: – Я не хотела вас обидеть, мистер Рохан.
В глазах его зажглись озорные искры.
– Никто и не обиделся.
Поппи обратилась к Кеву:
– Как бы ни было трудно найти подходящую гувернантку, нам необходимо ее нанять. Мне нужна помощь. Мой первый сезон обернулся настоящей катастрофой, Меррипен.
– Прошло всего два месяца, – сказал Кев. – Как ты можешь делать такие выводы?
– Со мной никто не танцует.
– Такого быть не может.
– Со мной не просто никто не танцует, ни один мужчина не желает меня знать.
Кев в недоумении посмотрел на Рохана и Амелию. У такой красивой и умной девушки, как Поппи, есть недостаток в поклонниках?
– Что не так с этими гаджо? – пораженный услышанным, сказал Кев.
– Они идиоты, – ответил Рохан, – и не устают это доказывать.
Вновь обратившись к Поппи, Кев взял быка за рога.
– Это из-за того, что у вас в семье есть цыгане? Поэтому с тобой никто не хочет знаться?
– Ну, и из-за этого тоже, – призналась Поппи. – Но главная беда в том, что я не умею вести себя в обществе. Я постоянно допускаю оплошности. Я совершенно не умею поддерживать светскую беседу. В обществе принято легко переходить с предмета на предмет, порхать по верхам словно бабочка. Это легко, и я не вижу в том большого смысла. И те молодые люди, которые все же снисходят до общения со мной, через пять минут пускаются от меня наутек, потому что они флиртуют и говорят глупости, а я не знаю, как реагировать.
– В любом случае я бы не хотела, чтобы кто-нибудь из них стал ее мужем, – сказала, как отрезала, Амелия. – Тебе надо было их видеть, Меррипен. Никчемная стая самодовольных павлинов.
– Думаю, лучше называть их сборищем павлинов, – поправила ее Поппи, – а не стаей.
– Назови их лучше клубком жаб, – сказала Беатрикс.
– Колонией пингвинов, – вставила свое слово Амелия.
– Стаей бабуинов, – со смехом сказала Поппи.
Кев улыбнулся, но весело ему не было. Поппи всегда мечтала о сезоне в столице, и мечта ее обернулась сокрушительным разочарованием.
– Тебя приглашали куда положено? – спросил он. – На танцы, на ужины?
– На балы и в салоны, – поправила его Поппи. – Да, благодаря покровительству лорда Уэстклиффа и лорда Винсента приглашения мы получали. Но тот факт, что тебя впустили, еще не означает, что тебя там ждут и хотят видеть, Меррипен. Иногда приглашение лишь наделяет тебя привилегией подпирать стенку, когда остальные танцуют.
Кев, нахмурившись, посмотрел на Амелию и Рохана.
– И что вы собираетесь с этим делать?
– Мы собираемся подвести черту под сезоном Поппи, – сказала Амелия, – и сообщить всем, что мы, подумав, решили, что она все же слишком молода для сезона.
– Никто этому не поверит, – сказала Беатрикс. – В конце концов Поппи уже почти девятнадцать.
– Ни к чему делать из меня престарелую матрону, покрытую бородавками, – раздраженно сказала Поппи.
– А тем временем, – терпеливо продолжала Амелия, – мы найдём гувернантку, которая научит Поппи и Беатрикс светским манерам.
– Только не первую попавшуюся, – ворчливо заметила Беатрикс.
Позже Амелия отвела Кева в сторону. Она сунула руку в карман платья и достала оттуда маленький белый, сложенный вчетверо листок. Протянув ему листок, она заглянула Кеву в глаза и сказала:
– Уин присылала и другие письма семье, и, разумеется, тебе стоит их прочесть. Но это письмо адресовано лично тебе.
Не в силах произнести ни слова, Кев сжал руками вощеный листок, скрепленный печатью.
Он направился в свой номер, который по его настоянию ему сняли отдельно от семьи. Усевшись за маленький столик, он осторожно сломал печать.
То был знакомый почерк Уин – мелкий и аккуратный.
Дорогой Кев!
Надеюсь, это письмо застанет тебя в добром здравии, полным сил и энергии. Если честно, не могу представить тебя иным. Каждое утро я просыпаюсь в месте, которое, кажется, принадлежит совсем другому миру, и каждый раз удивляюсь тому, что нахожусь так далеко от моей семьи. И от тебя.
Путешествие морем через канал было утомительным. Еще более утомительным оказалось путешествие по суше до клиники. Как тебе известно, путешественница из меня никакая, но Лео благополучно доставил меня до клиники. Сейчас он живет неподалеку от пансиона, в маленьком замке, превращенном хозяевами в гостиницу. Каждый день он приходит меня навестить…
Далее в своем письме Уин описывала клинику, обстановка в которой, судя по ее словам, была суровой и спартанской. Там находились пациенты, страдающие от многих болезней, но больше всего с болезнями легких и органов дыхания.
Вместо того чтобы пичкать их лекарствами и держать взаперти, как предписывало большинство докторов, доктор Харроу для каждого пациента разработал систему упражнений, приучил принимать холодные ванны, пить соки и есть простую и довольно скудную пищу. Заставляя пациентов делать гимнастику, доктор Харроу шел вразрез с официальной медициной, но, по его убеждениям, все живое должно двигаться. Так распорядилась природа.
Каждое утро начиналось с прогулки. Гуляли пациенты и в ясную погоду, и в дождь, после чего следовал час занятий гимнастикой, во время которой они лазали по стремянке или упражнялись с гантелями. До сих пор Уин с трудом могла выполнить хотя бы один заход не задыхаясь, но она уже начала замечать некоторые улучшения. Всех в клинике обязали проверять дыхание на новом приборе, называемом спирометром, который замерял объем воздуха, вдыхаемого в легкие и выдыхаемого из них.
Она еще что-то писала о клинике и пациентах, но эту часть Кев лишь бегло просмотрел. И тогда он добрался до последних абзацев.
С тех пор как я переболела тогда скарлатиной, у меня мало на что хватало сил, разве что на любовь. Но я любила и до сих пор люблю полной мерой. Мне жаль, что я шокировала тебя в то утро, когда уезжала, но я не жалею о том, что сделала и что сказала, не жалею о том, что выразила свои чувства.
Я буду добиваться тебя и сделаю все, чтобы научиться жить полной жизнью. Я мечтаю о том, чтобы и ты, и жизнь однажды повернулись ко мне лицом и позволили вас поймать. Эта мечта заставляет меня жить. Я так много хочу тебе сказать, но я еще не свободна.
Надеюсь, что однажды буду здорова настолько, что смогу шокировать тебя вновь, однако с более приятными результатами.
Я прикладываю к этому письму сто поцелуев. Ты должен тщательно их пересчитать и не упустить ни одного.
Твоя Уинифред
Кев дважды перечитал письмо, затем смял и бросил его в камин.
Он смотрел, как бумага горит и тлеет, превращаясь в пепел, пока не исчезло в огне все написанное Уин, до последнего слова.
Глава 6
Лондон, 1851 год
Весна
Наконец Уин вернулась домой.
Шхуна из Кале прибыла в порт. Трюм полнился предметами роскоши, мешками с письмами и посылками, которые Королевской почте предстояло доставить адресатам. Корабль был средних размеров, с семью просторными каютами для пассажиров, обшитыми деревянными панелями, выкрашенными глянцевой флорентийской белой краской.
Уин, стоя на палубе, наблюдала за тем, как матросы пришвартовывают судно. Лишь после этого пассажирам будет разрешено сойти на берег.
Когда-то от охватившего ее возбуждения она едва могла бы дышать, но Уин возвращалась в Лондон сильно изменившейся.
Она гадала, как семья отреагирует на произошедшие с ней перемены. И конечно же, они все тоже стали другими. Амелия и Кэм вот уже два года как женаты, а Поппи и Беатрикс уже вышли в свет.
А Меррипен… Но Уин боялась даже думать о нем. Мысли о нем были слишком волнующими, чтобы позволять себе думать о нем.
Она смотрела по сторонам, на лес из корабельных мачт, на огромную территорию порта с причалами и дамбами, на склады, в которых хранились табак, шерсть, вино и другие товары. Повсюду было движение: матросы, пассажиры, поставщики провианта, грузчики, тележки, скот. Воздух сгустился от всевозможных запахов: запах коз и лошадей, ароматы пряностей, соленый запах моря, запах дегтя, смолы, древесной трухи. И надо всей этой какофонией запахов – едкий дым из печных труб, белесый угольный пар. Чем ближе к ночи, тем плотнее обволакивал город дым и пар.
Уин не терпелось поскорее оказаться в Гемпшире, где весенние лужайки расцвечены белыми головками маргариток, где даже живые изгороди усыпаны цветами. Амелия писала, что восстановительные работы в имении Рамзи еще не закончены, но дом уже готов принять жильцов. Похоже, под управлением Меррипена работы продвигались с необыкновенной скоростью.
Между тем матросы спустили и закрепили трап. Первые пассажиры начали спускаться. Уин следила взглядом за Лео, высоким, худым, почти тощим.
Франция хорошо повлияла на них обоих. Тогда как Уин немного прибавила в весе, оставшись стройной, но избавившись от болезненной худобы, Лео лишился жирка на животе, который успел нагулять в Лондоне. Большую часть времени он проводил вне дома, много гулял, рисовал, плавал. Даже волосы его выгорели и стали светлее на несколько оттенков, а кожа, наоборот, потемнела от солнца. Светло-голубые глаза на загорелом лице смотрелись особенно выразительно.
Уин знала, что брат уже никогда не станет прежним нежным и непосредственным мальчиком, каким был до смерти Лауры, но он больше не был медленно убивающим себя ничтожеством, что, несомненно, станет огромным облегчением для всей семьи.
Через сравнительно короткое время Лео вернулся. Он с ухмылкой подошел к ней, сжимая в руках шляпу.
– Кто-нибудь нас встречает? – спросила Уин.
– Нет.
Она обеспокоенно наморщила лоб.
– Выходит, мое письмо еще не дошло. – Они с Лео написали сестрам, что приедут на несколько дней раньше, чем планировали, из-за изменения в расписании рейсов шхуны.
– Твое письмо, должно быть, валяется где-нибудь на дне почтового мешка, – сказал Лео. – Не переживай, Уин. Мы доберемся до «Ратледжа» в наемном экипаже. Это недалеко.
– Но для семьи станет шоком наше появление раньше ожидаемого времени.
– Нашей семье потрясения нравятся, – ответил он. – Или, вернее сказать, они к ним привыкли.
– И еще они удивятся тому, что с нами приехал доктор Харроу.
– Уверен, что они не станут возражать против его присутствия, – сказал Лео и, усмехнувшись, добавил: – Ну, большинство не будет.
К тому времени как они добрались до отеля «Ратледж», наступил вечер. Лео заказал номера и распорядился насчет багажа. Уин и доктор Харроу ждали в углу просторного холла.
– Я дам вам возможность воссоединиться с семьей без посторонних, – сказал Харроу. – Я и мой слуга пойдем в свои номера распаковывать вещи.
– Мы будем рады, если вы пойдете с нами, – сказала Уин, однако втайне почувствовала облегчение, когда он покачал головой:
– Я не стану вам мешать. Ваша встреча должна пройти без посторонних.
– Но утром мы увидимся? – спросила Уин.
– Да. – Он стоял и смотрел на нее. На губах его играла улыбка.
Доктор Джулиан Харроу был элегантным мужчиной, необычайно собранным и непринужденно обаятельным. Темноволосый и сероглазый, с тяжелым подбородком, он обладал тем типом мужского обаяния, которое заставляло почти всех его пациенток немного влюбляться в него. Одна из женщин в клинике как-то сухо заметила, что магнетизм доктора Харроу действует не только на мужчин, женщин и детей, но также на мебель и даже на золотых рыбок в аквариуме.
Лео выразил это так:
– Харроу не похож на врача. Он похож на дамскую фантазию о докторе. Я подозреваю, что половина его постоянных клиентов представляет собой влюбленных дамочек, которые готовы болеть до бесконечности лишь ради того, чтобы он их лечил.
– Уверяю тебя, – со смехом сказала ему Уин, – что я не являюсь влюбленной дамочкой, и, уж конечно, я ни за что не стала бы затягивать свое выздоровление.
Но она была вынуждена признать, что трудно не испытывать никаких чувств по отношению к мужчине, который привлекателен, внимателен и к тому же излечил ее от изматывающей болезни. И Уин считала, что Джулиан, возможно, испытывает к ней ответное чувство. В течение последнего года, когда здоровье Уин окончательно пришло в норму и она снова стала полна жизни, Джулиан начал относиться к ней не просто как к пациентке. Они отправлялись на долгие совместные прогулки по невероятно романтичным окрестностям Прованса, и он даже флиртовал с ней и заставлял смеяться. Его внимание льстило ей и было как бальзам для ее самолюбия, уязвленного демонстративным безразличием Меррипена.
Со временем Уин свыклась с тем, что чувства, которые она испытывает к Меррипену, не встречают отклика в его сердце. Она даже плакала у Лео на плече. Брат веско заметил, что она почти не видела мир и ничего не знает о мужчинах.
– Ты не думаешь, что твое влечение к Меррипену, возможно, является результатом в том числе того, что вы столько лет жили бок о бок? – осторожно спросил у нее Лео. – Давай посмотрим на ситуацию честно, Уин. У тебя нет с ним ничего общего. Ты чудесная, тонко чувствующая, начитанная женщина, а он… Меррипен. Ему нравится рубить дрова в качестве развлечения. И в связи с этим мне хочется сказать тебе, что некоторые пары прекрасно уживаются в спальне, но не за ее пределами.
Уин была так поражена грубой прямотой его ответа, что даже перестала плакать.
– Лео Хатауэй, ты хочешь сказать…
– Теперь лорд Рамзи, смею напомнить, – насмешливо заявил он.
– Лорд Рамзи, вы хотите сказать, что мои чувства к Меррипену имеют в своей основе инстинкт?
– Ну, они явно не интеллектуальной природы, – сказал Лео и ухмыльнулся, когда она ущипнула его за плечо.
Однако после долгих размышлений Уин вынуждена была признать, что в словах Лео есть резон. Конечно, Меррипен был куда умнее и образованнее, чем получалось со слов ее брата. Насколько ей помнилось, Меррипен не один раз ставил Лео в затруднительное положение в философских спорах. Меррипен помнил больше цитат на греческом и латинском, чем кто бы то ни было в семье за исключением ее отца. Но Меррипен выучился всему этому лишь для того, чтобы вписаться в круг Хатауэев, а не потому, что ему действительно хотелось получить образование.
Меррипен был дитя природы – он тосковал по земле, по просторам, по чистому небу. Ему никогда не стать ручным. Они с Уин были совсем разными – как рыба и птица.
Джулиан взял ее руку в свою.
– Уинифред, – сказал он нежно, – теперь, когда мы не в клинике, жизнь не будет такой упорядоченной. Вы должны беречь свое здоровье. Каким бы сильным ни было искушение засидеться допоздна, вы должны хорошенько выспаться этой ночью.
– Слушаюсь, доктор, – сказала Уин, улыбнувшись. Она испытывала к доктору теплые чувства. Она помнила тот первый раз, когда ей удалось подняться до конца по веревочной лестнице в гимнастическом зале клиники. Джулиан постоянно был рядом. Он уговаривал ее, шептал на ухо слова поощрения. Она чувствовала спиной его грудь. «Чуть выше, Уинифред. Я не дам вам упасть». Он ничего за нее не делал. Он лишь страховал ее, когда она забиралась по лестнице вверх.
– Я немного нервничаю, – призналась Уин, когда Лео проводил ее в семейные апартаменты Хатауэев на втором этаже отеля.
– Почему?
– Точно не знаю. Возможно, потому, что мы все изменились.
– Самое главное осталось прежним. – Лео крепко взял ее под локоть. – Ты все та же достойная восхищения девушка, какой и была. Я все тот же разгильдяй, падкий до выпивки и доступных девиц.
– Лео, – укоризненно сказала она, – ты ведь не намерен вернуться к прежнему, верно?
– Я буду избегать искушений, – ответил он, – если только искушения не станут искать меня. – Он остановил ее на середине площадки. – Ты не хочешь передохнуть минутку?
– Вовсе нет. – Уин с энтузиазмом продолжила подъем. – Мне нравится подниматься по лестницам. Мне нравится делать все, что я не могла делать раньше. И отныне и впредь мое жизненное кредо – жить надо по полной.
Лео усмехнулся:
– Тебе следует знать, что я часто говорил это в прошлом и всякий раз попадал из-за этого в какую-нибудь дурную историю.
Уин с удовольствием огляделась. После столь долгого пребывания в суровой обстановке клиники она с наслаждением окунется в роскошь.
Элегантный, современный и необычайно комфортабельный, отель «Ратледж» принадлежал загадочному Гарри Ратледжу, о котором ходило столько слухов, что никто не мог бы сказать точно, был ли он британцем или американцем. Единственное, что было известно доподлинно, так это то, что он жил какое-то время в Америке и приехал в Британию, чтобы создать отель, который сочетал бы в себе европейскую роскошь с лучшими из американских новинок.
«Ратледж» был первым отелем в Лондоне, в котором каждый из номеров был снабжен отдельной ванной. Еще там имелись специальные лифты, по которым поднимали еду, встроенные шкафы в спальнях, личные комнаты для встреч и совещаний с застекленными потолками и портиками, зимние сады. Столовая отеля была одной из самых красивых в Англии, и канделябров там было так много, что потолок пришлось специально укреплять, чтобы он выдержал их тяжесть.
Они подошли к двери номера Хатауэев, и Лео осторожно постучал.
Дверь открыла светловолосая горничная. Окинув их обоих взглядом, она спросила Лео:
– Могу я вам чем-то помочь, сэр?
– Мы пришли повидать мистера и миссис Рохан.
– Прошу прощения, сэр, но они только что удалились в спальню.
Было уже довольно поздно.
– Мы должны вернуться в свои номера. Пусть отдыхают, – удрученно сказала Уин. – Придем утром.
Лео с улыбкой посмотрел на горничную и тихим нежным голосом спросил:
– Как тебя зовут, малышка?
Она распахнула карие глаза, и щеки ее порозовели от смущения.
– Абигель, сэр.
– Абигель, – повторил он. – Скажи миссис Рохан, что ее сестра здесь и желает видеть ее.
– Слушаюсь, сэр. – Горничная захихикала и оставила их у двери.
Уин искоса посмотрела на брата, который помогал ей снять плащ.
– Меня не устает поражать твое умение ладить с женщинами.
– Большинство женщин питают трагическое пристрастие к распутникам, – с сожалением констатировал он. – И мне действительно не следует использовать эту их слабость против них же самих.
Слышно было, как отворилась дальняя дверь. Лео увидел знакомые фигуры Амелии в голубом халате и Кэма Рохана в распахнутой у ворота рубашке и брюках. Несколько растрепанный вид был ему очень к лицу.
Амелия, увидев брата и сестру, замерла. Глаза ее округлились, рука вспорхнула к горлу.
– Это правда ты? – дрожащим голосом спросила она.
Уин попыталась улыбнуться, что было непросто сделать, когда губы дрожали от избытка эмоций. Она пыталась представить, какой ее видит Амелия, которая помнила ее хрупкой и безнадежно больной.
– Я дома, – слегка срывающимся голосом сказала она.
– О, Уин! Я мечтала… Я так надеялась… – Амелия бросилась к сестре, и они стремительно и крепко обнялись.
Уин закрыла глаза и вздохнула. Только сейчас она почувствовала, что вернулась домой.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22
 https://decanter.ru/sauza 
Загрузка...

научные статьи:   конфликты в Сирии и на Украине по теории гражданских войн --- политический прогноз для России --- законы пассионарности и завоевания этноса


загрузка...

А-П

П-Я