научные статьи:   пассионарно-этническое описание русских и др. народов мира --- циклы национализма и патриотизма --- принципы для улучшения брака: 1 и 3 - женщинам, а 4 и 6 - мужчинам

 смесители хансгрое 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Понятия не имеешь, что со мной было.
Наступила тишина. Эверетт и Фолт стояли друг против друга во тьме на подъездной дорожке. Эверетт слышал собственные вздохи, чувствовал пульс, усиленный хмелем. Впереди сияли окна Илфордовой гостиной, точно маяки в тумане. Окно подвальной комнаты не светилось.
– Ты прав, – сказал наконец Эверетт. – Я не знаю, что с тобой было.
– То-то и оно.
– Ну так расскажи. Что с нами было, когда случился Развал? Что произошло с Кэйлом?
– Да ничего особенного. Могло быть куда хуже.
– Кого защищаешь? Илфорда? Кэйла? Или себя?
– Никого я не…
– Тогда расскажи, что знаешь.
– Не могу. – Фолт повернулся и зашагал к дому.
Эверетт остался кипеть от злости. Он чуть было не пошел в противоположную сторону, в ночь, в туман. Но в конце концов взял себя в руки и направился следом за Фолтом, в круг света, что падал из окон. У спуска на цокольный этаж он догнал Фолта.
– Мне кольнуться надо, – сказал он.
– Ступай наверх и ложись спать. И так меня ограбил.
– Билли, дай.
– Заткнись, нельзя тут об этом тре паться…
– Тогда внизу.
Они спустились в комнату Фолта.

– Ты долго не приходил, – сказала Гвен.
Дел было невпроворот, – объяснил он. – Все так усложнилось…
Сидя на контурах постели в окружении пустоты, она привлекла его к себе, обняла. Эхо прикосновения, шепот на языке памяти… Но ему надоели эхо и шепот.
– Ты должен что-нибудь сделать, чтобы мы были вместе, – сказала она. – Больше не могу лежать тут и ждать. Невыносимо…
– Но это не так просто, – возразил он.
– Кэйл говорит, способ есть.
– Кэйлу кажется, что способ есть.
– Он сказал, ты можешь закончить начатое им. Ведь ты позвал меня, помог проснуться. Ты можешь возвратить меня в мир.
Эверетт поморщился, как от боли:
– Возможно. Возможно, что-нибудь подобное в моих силах.
– Да, Эверетт. Кэйл в этом уверен.
– А Кэйл… – Он не договорил. Кэйла здесь нет, но это не важно. Она говорит словами Кэйла. И вообще, лучше считать, что это – сам Кэйл, в ее образе, с ее голосом. Лучше, чем думать, что он запрограммировал ее или управляет ею издали. Впрочем, не имеет значения.
Он отстранился.
– Что-нибудь не так? – Она посмотрела ему в глаза.
– Мне надо знать, кто я.
– Я знаю, кто ты.
– Скажи.
– Ты Эверетт. Ты любишь Гвен. Эверетт для Гвен. Точь-в-точь как я. Гвен для Эверетта. Гвен с Эвереттом. Она заморгала и потупилась, затем снова посмотрела ему в глаза. – Эверетт, ты меня любишь?
– Да. Но я не…
– Выходит, я тебя знаю.
– Нет, не выходит, – сказал он. – Ты меня не знаешь.
– Но почему?
Он отодвинулся от нее на постели:
– Можно, я тебе кое-что покажу? Она безропотно кивнула. Он перенес ее в Хэтфорк.

Они очутились на автомобильной стоянке подле Комплекса. Пекло солнце, дул ветер пустыни; у обоих вмиг пересохло в горле. Афиши по-прежнему утверждали, что во всех кинозалах идет только «Хаос». Асфальт жег подметки, норовил добраться до пяток. Хаос поморщился и потянул Гвен за руку под козырек служебного входа.
– Эверетт… – заговорила она.
– Тут надо звать меня Хаосом, – перебил он.
Хаос достал из кармана старые ключи и отворил дверь. Они вошли в коридор, что вел в проекционную кабину.
– Почему я должна звать тебя Хаосом? – Гвен жалась к стене коридора. Она, похоже, боялась.
– Потому что это мое здешнее имя. – Он протянул руку, коснулся ее плеча, и она робко улыбнулась. – Может быть, я сам себя так прозвал. Ведь я участвую во всем, что здесь делается. Я помогал создавать это место.
– Не понимаю. Место уже ничего не значит, так Кэйл сказал. Он говорит, что может сделать любое место, какое захочет. И ты, Эверетт, можешь.
– Это другое место, не такое, как те, что Кэйл делает. То есть я его не в одиночку создавал. Оно мне даже не нравится. Но оно – часть меня. Часть, которую я могу вспомнить.
Он затворил дверь, заточил себя и Гвен во мрак. Но путь он помнил и знал, что не забудет никогда. Схватил Гвен за руку и повел вверх по лестнице.
В проекционной кабине все было по-прежнему: старая аппаратура под слоем пыли, грязные одеяла, запиханные под кровать. Сигареты лежали там, где он их оставил. Он вспомнил, что не курил со дня отъезда. Он вспомнил тот день, тот спор с Келлогом в сухом водохранилище, побег. Он разорвал и сбросил липкую паутину воспоминаний, усадил Гвен на кровать и зажег свечи в углах кабины.
– Это что? – спросила она. – Ты тут жил?
– Пять лет.
– Эверетт, по-моему, ты ошибаешься. Кэйл мне сказал, что ты думаешь, будто не был с нами пять лет, но ведь это – не на самом деле.
Все, что она знала, она знала со слов Кэйла. Эверетт видел: Кэйл не пожалел труда на подготовку. Чтобы Гвен, когда придет ее час, с блеском сыграла свою роль. Чтобы она не упустила свой шанс стать настоящей.
– Не важно, – сказал Эверетт. – Я здесь был, и я это помню. Для меня это – пять лет.
Она недоверчиво покачала головой и вдруг нахмурилась, взглянув ему в лицо:
– Ты не похож на себя. Он кивнул. Здесь у него были волосы колтуном, кожа темна от загара, зубы нечищены.
Она прилегла на кушетку.
– Ладно. Я посмотрела. Теперь я знаю.
– Нет, – сказал он. – Тебе придется… придется съездить со мной. Увидеть. Мне надо, чтобы ты увидела все.
Он усадил ее в машину, и они поехали по городу. Сначала отправились к Декол. Эверетт представил Гвен, Декол одарила ее щербатой ухмылкой и рукопожатием. Декол дала два квартовых молочных пакета со спиртом, Хаос запер их в багажнике. У Сестры Эрскин он добавил бутыль супа и две печенью птичьи ножки в алюминиевой фольге, бывшей в употреблении. «Сколько времени я уже не видел консервную банку или продрейнджера? – подумал Хаос, и в уголке сознания родилась мысль:
– А были ли в действительности продрейнджеры или они тоже выморочены Келлогом?"
Потом он повез ее за околицу, в пустыню. Там они сидели на горбах соляных барханов, смотрели на закат и ужинали.
Мысли его бродили далеко. Он долго сидел в молчании, Гвен тоже. Наконец она осведомилась тишайшим голосом:
– А другое место сделал Кэйл? Дом для нас? Он похож на тот, где ты жил прежде?
– Да.
– Почему мы туда не отправились? – спросила она. – Там лучше, чем здесь.
– Я хочу, чтобы ты меня здесь видела.
– Почему?
– Ты должна знать и эту часть меня.
– Эверетт, это худшая часть тебя. Все это лишнее. Ты ведь отсюда сбежал.
– Я… – Он не сумел подобрать слов.
– Что?
– Разве не в этом суть любви? – спросил он. – Если любишь, люби и худшую часть. – Он знал, что уходит в сторону. Говорит о любви, когда надо говорить о настоящем и поддельном.
– Не знаю, – сказала она.
– Ну так вот, Гвен, мне кажется, что сейчас от меня осталось только это. Худшая часть.
– А мне кажется, ты себя жалеешь. – Она положила на фольгу кость с жилистым мясом. – И еще мне кажется, это тухлятина. Я не верю, что ты мог создать такую помойку, это поганое место, только для того, чтобы меня сюда затащить.
Он смотрел вдаль, туда, где заходящее солнце играло на полотне автострады, и думал о своем путешествии в Калифорнию, о том, что оставлял, как ему верилось, позади, о том, к чему, как ему верилось, стремился.
– Кэйл говорит, ты способен на любые чудеса, – сказала она. – Эверетт, мы можем получить все, что захотим.
Он промолчал.
– Давай вернемся, – попросила она.
– Рано.
Она сжала его руку:
– Ну, тогда давай отправимся в тот дом. Да куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Ну, пожалуйста.
Он повернулся и увидел в ее глазах страх.
– Ладно.
Он перенес еду в машину и отвез Гвен обратно в Комплекс.
Там она уселась на кушетку, съежилась:
– Мне страшно. Если ты меня бросишь, я не буду знать, что случится дальше. Не буду знать, куда попаду. Господи, тут такой запах!
– Я не хочу тебя бросать.
– Тогда прекрати! Ты же все портишь. Резкий тон. Снова – отголосок Кэйла.
– Мы же здесь – всего ничего, – сказал он. – Дай шанс.
– Эверетт, это безумие!
– Пожалуйста, зови меня Хаосом. Это важно.
– Нет. Я не буду звать тебя Хаосом. У тебя другое имя. – Она опустила голову и заплакала. – Все это неправда.
– Неправда?
– Все это – не ты. Ненастоящее. Эверетт, это подделка. Как плохо, что ты не понимаешь!
– Все – подделка. – Он вскрыл молочный пакет и глотнул спирта. – Сейчас все – подделка. Но и среди подделок встречается немало важного. Того, что характеризует реальное. Вроде тебя, Гвен. Ты характеризуешь меня. – Он снова хлебнул. – Знаешь, ты ведь тоже – подделка.
– Не надо так говорить. – Ее щеки покраснели от гнева, слезы мигом высохли. – Эверетт, я так долго тебя ждала, а ты…
Слова Кэйла. Каждый раз, когда она злилась, Эверетт слышал Кэйла. Ее ласковая сторона выглядит убедительней, ведь она извлечена из снов Хаоса, но злую пришлось изобретать целиком. А образец у Кэйла был один – он сам. И его голос.
– Тебя создал Кэйл, – произнес он наконец, презирая себя за это.
– Нет…
– Ты – подобие. Он тебя сотворил по нескольким клочкам воспоминаний. А в основе – мысль обо мне, о том, что мы с тобой были вместе. Вот почему все это – ради тебя. Он рассчитывает, что я закончу его работу. Наделю тебя кровью и плотью, сделаю настоящей.
– Кэйл мне совсем другое говорил.
– Он тебе лгал. Ты – слайдфильм. – Он глотнул спирта, пряча глаза. – Гвен, ты – подарок для меня. Приманка, чтобы я вернулся. Кэйл потрудился на славу, ты – его шедевр. Он добился, что ты сама поверила в свое существование.
Она снова заплакала:
– Неужели ты не видишь, что я – это я? Неужели не слышишь мой голос?
– Будь ты настоящей Гвен, ты бы меня и здесь любила. Любила бы Хаоса.
– Эверетт, я не обязана любить тебя только за то, что ты есть. – Она встала. – Я не собака.
Он ничего не сказал. Лишь подумал: «Никому бы и в голову не пришло делать фальшивую собаку».
А хэтфоркская частица его разума подумала: «Будь ты собакой, мы б тебя зажарили. Отменная жратва».
– Все это – вранье. – Она направилась к двери. – Не обязана я выдерживать никакие проверки. Ладно, Эверетт, до встречи. Я ведь даже не знаю никого но имени Хаос.
Придерживаясь в темноте за стену лестничной шахты, она затворила за собой дверь. Каблучки процокали по ступенькам и постепенно утихли внизу.
Эверетт – нечто едва ли большее, чем его привязанность к Гвен, – не выдержал бы ее ухода. Наверное, побежал бы за ней.
Но Хаос не побежал за ней. Хаос потянулся за выпивкой.
Глотая, он подумал: а все ли из того, что он ей наговорил, – правда? А если правда, то что все это значило? В глубине его существа сидела боль. Он пытался погасить ее спиртом. Сидел, глядел на меркнущие свечи, и слова, сказанные им, и слова, сказанные ей, проносились эхом в голове и таяли, как нематериальный осадок Келлогова сна. В конце концов, как всегда, осталась только эта комната. И старые кинопроекторы, что таращились в пустые залы.
А вдруг все, что предлагал Кэйл, – правда? Вдруг Эверетт способен превращать сои в явь? Вот это было бы забавно. Поскольку кое-чего Кэйл определенно не учитывал.
Хэтфорка.
"За это и выпьем». Хаос приподнял пакет.
В вентиляционной системе завывал ветер пустыни. Снаружи царила ночь. «Интересно, – подумал Хаос, – куда пошла эта женщина, в город или на автостраду? А может, исчезла, как только покинула здание и пределы моей досягаемости? Бессмыслица какая-то… Все бессмыслица: и Сан-Франциско, и тамошний народ. Сущий бред. Ох уж этот Келлог со своими дурацкими идеями…"
Он тоскливо вспомнил прощальные слова женщины. Ладно, если уж на то пошло, он тоже не у верен, что знает какую-то Гвен.
Если у Келлога – дурацкие идеи, какого черта он запихивает их в чужие головы?
Да потому что кретин им под стать, решил Хаос.

Он провел в кабине два дня. Пил, курил, мастурбировал. Ночью, чтобы не уснуть, глотал спирт. В конце концов его выгнал на улицу голод. Он сел в машину и поехал к сестре Эрскин за съестным. Пыльный горячий ветер ерошил волосы. Заметив в зеркальце заднего вида свою физиономию, а за ней – полосу автострады, он ухмыльнулся. Все образуется. И со снами Келлога жить можно. Это будет его работа. Его крест. В конце концов, Хэтфорк ему не чужой, здесь он хоть что-то, да значит. Все будет путем.
На стоянке у Комплекса он увидел чужую машину. Незнакомую. Понес сумку наверх и обнаружил, что на его диване сидит и дожидается Келлог. Толстяк освещал кабину автомобильной мигалкой и дымил огромной сигарой.
– Хаос, нам бы поговорить.
Хаос не поверил собственным глазам. В последний раз, когда он видел этого человека, тот, окровавленный, валялся на песке.
– Твоя краля у меня в гостях. Ну, парень, она и нагородила! Хоть я и слыву чокнутым, куда мне до нее! Хе! Где ты только таких находишь?
– Моя краля?
– Гвен. Городская цыпочка, припоминаешь? Ах, до чего же мы забывчивый народ! Надо было тебя назвать капитаном Рассеянным, Космическим Ковбоем. Ладно, не бери в голову. Мы с ней все в лучшем виде уладили. Кто-то теряет, кто-то находит. Ну и милашку ты себе во сне заделал, капитан!
Келлог пыхнул сигарой. Та жирно поблескивала в сполохах мигалки, и Хаосу вдруг почудилось, что она усажена орехами. Что Келлог курит шоколадный батончик.
– Гвен у тебя? – Хаос вспомнил о ней. Только теперь.
Келлог рассмеялся, пуская дым:
– Что, капитан, ревнуем маленько?
– А? Нет. Она не настоящая.
– Не настоящая? Да ты, брат, слепой. Хаос, у тебя совершенно гребаное мироощущение. Она такая же реальная, как и я. Мы оба вышли из тебя.
– Ты псих!
– Какая прелесть! – Келлог вскочил с дивана, Хаос отступил на шаг. – Что я должен на это сказать? «Нет, это ты псих?» Ну, давай поиграем, время терпит. – Он дурашливо скашивал глаза, когда изображал Хаоса:
– «Ты псих». Нет, это ты псих. Извини, но это ты псих. – Он протянул руку и ткнул Хаоса в грудь изжеванным концом сигары; коричневая от табака слюна осталась на тенниске. – Сдавайся, Хаос. В наши времена нормальность и реальность выеденного яйца не стоят.
– Оставь меня в покое. Келлог воздел руки:
– Ты – начальник. В том-то все и дело, Хаос. Ты тут всем заведуешь.
– Дерьмо собачье! – вспылил Хаос. – Я совсем запутался. Я ведь сейчас в Сан-Франциско, верно?
– Ну, допустим…
– И смотри: я снова рядом, точу с тобою лясы. – Хаос опустил голову на ладони. – Дотащился до самого Сан-Франциско и все-таки не сбежал от тебя.
– Ну что за белиберда! Дружище, это ты меня позвал. Я в этом деле всего лишь консультант.
Хаос пропустил его слова мимо ушей.
– В моей жизни огромных кусков не хватает, – продолжал он. – Даже родителей вспомнить не могу.
Келлог пренебрежительно помахал рукой:
– Хаос, тебе уже тридцать. Не тот возраст, когда хнычут про родителей. Кто мешает самому обзавестись семейством?
– Келлог, кто это все со мной сделал? Ты?
– Я? Да ты что, приятель. Ты уже был таким, когда я тебя нашел. Когда ты меня нашел. Когда мы начали работать вместе. Такая уж у тебя жизнь. Не вылазишь из Оэсэр.
– Оэсэр?
– Ограниченная Субъективная Реальность, так я это называю. Надо бы авторское право зарегистрировать. Все просто: ты прибираешь к рукам небольшую территорию, пока не сталкиваешься с другим парнем, который промышляет тем же самым. Небольшое сферическое поле реального и нереального, нормального и ненормального. Всего, что ни напихаешь. Вот так ты и живешь. Оэсэр.
– У тебя на любую загадку готова теория.
– В чем-то ты прав, пожалуй. И твоей Оэсэр явно не мешало бы принарядиться. – Келлог помахал рукой и сбил свечу. – 0-па! Ладно, мне пора. Всяческих успехов. – Он поднял мигалку и пропел:
– Ты пойдешь верхом, а я пойду низом, но буду в Шотландии раньше тебя… – У двери он остановился и повернулся. – А, блин, чуть не забыл. Глен тебе записку черкнула. – Он покопался в кармане и добыл скомканный клочок бумаги. – Лови.
Он бросил записку Хаосу и затопал по ступенькам. Хаос расправил бумажку и прочел:
"Кэйл не может до нас добраться. Из-за тебя ему нас не найти. Если не сделаешь чего-нибудь, мы тут насовсем застрянем».
Хаос положил записку на стол рядом с сигаретами. Посидел неподвижно минуту-другую, затем достал из сумки снедь от сестры Эрскин, снял фольгу, подкрепился.
В ту ночь его разбудили тихие шаги на лестнице. Он сел и зажег свечу. Отворилась дверь, вошла Мелинда.
– Ты, козел! Зачем меня к родителям отправил?
Он протер глаза и моргая уставился на нее. Мелинда плюхнулась в изножье дивана.
– Снова драпанула, только что. Прикончить меня собирались!
– Как ты сюда попала?
– На Эджа наткнулась, он подбросил. Вот козел! Глаз на меня положил, все цепляется… Никак не может поверить, что я вернулась в город.
– Где Иди? Она усмехнулась:
– Ну вот, теперь ты хочешь знать, где Иди. Хаос, малыш, а ты не думал, что уже поздновато?
– Ты о чем?
– В Вакавилле все пошло ко всем чертям. Кули…
– Что?
– Трудно объяснить. И вообще, где тебя носило? И что мы тут делаем?
– Пришлось вернуться. Я не хотел тебя затащить. Это из-за той женщины…
– Знаю, знаю. Девушка из сна. Эдж сказал, она теперь у Келлога. Ну а ее ты зачем сюда приволок?
– Надо было выяснить… Я… Для нее я даже не Хаос. Я думал, возвращаюсь в прошлое… Но ничего там не нашел.
– Ну и что?
– Мне вдруг показалось, что необходимо снова стать Хаосом.
– Ладно, что сделано, то сделано. – Мелинда закатила глаза и зевнула. – Только сдается мне, ты стал не тем Хаосом.
– Что значит – не тем? Она подняла ноги на диван и опустила голову на колени.
– Тебе достался неудачник. Хаос, который только сидит и хнычет. Я в том смысле, что тебе нужен был другой. Тот парень, который чесанул по автостраде.
На это ему нечем было возразить.
– Может, в него она и влюбилась бы. Если это то, чего ты хотел. Если ты хотя бы знаешь, чего хочешь. – Она снова зевнула. Господи, до чего ж я устала. Пришлось впотьмах валяться с открытыми зенками, ждать, когда предки уснут. Ну и натерпелась же страху из-за тебя! – Она приподняла голову и произнесла чуть бодрее:
– Это не ты часы потерял? Там, на стоянке…
Она свернулась клубочком у него в ногах и вскоре уснула. «Похоже, нисколько не сомневается, что ее место – здесь, – размышлял Хаос. – Как бы ни злилась на меня».
Он долго сидел и смотрел на спящую девочку. Когда решил, что уже не разбудит ее, слез с кушетки, спустился по лестнице и вышел из здания. Светало. Он повернулся и увидел над западными холмами последние гаснущие звезды.
Часы он нашел на кучке щебня на краю стоянки. Они оказались на удивление массивными. Когда Хаос их поднял, раздалось звучное щелканье и заходил золотой маятник. Часы щелкали мерно, как их Хаос ни поворачивал. Уму непостижимо, думал он, рассматривая их. В Хэтфорке и Малой Америке никогда не бывало и не могло быть таких чистых, красивых, целых вещей.
Новый знак, новая стрелка, указующая ему путь из Хэтфорка. Но на сей раз – странный, неожиданный знак.
Он понял: придется вернуться. Там, откуда эти часы, осталось незаконченное дело. Возможно, это так и не удавшийся побег.
Щелканье расстраивало ясную мысль, хоть и призывало вернуться.
Хаос подошел к рекламному щиту на краю стоянки и повернулся лицом к солнцу. Оно всходило над пустыней, испаряло росу на траве, что росла вокруг столба и в трещинах асфальта.
«ХаОС» «хАОС» «ХАоС»
Он позволил Хэтфорку исчезнуть. Вместе с небом, пустыней, Комплексом и девочкой, спящей наверху. Целиком.

Часы были счастливы.
Их распирало от гордости. Жизнь была полна смысла. В каждом щелчке звучала целеустремленность. Работа давалась легко. Работа – вторая натура. Быть часами – значит тикать, но эти часы не тикали, а щелкали. Не только сами часы, но и щелканье, и отражение были золотыми. Они не просто делали свое дело. Они исполняли великую миссию.
Резной корпус часов вмещал всю гостиную в миниатюре, только искривленную и позолоченную. Но свет струился и в ту и в другую сторону. Мерцающий маятник раскачивался в дюйме от поверхности кофейного столика, и на стекло сыпались волшебные искры, отлетали на стены комнаты, на все вокруг – огненный танец в безупречном ритме, каждое па в точности повторяет предыдущее. Золотые лучи подчеркивали изящество интерьера, где каждый предмет сиял на идеально подходящем для него месте, – хотя их отражения под гладью корпуса часов сплетались в рельефный блестящий узел.
Дарить и принимать дары! Какое счастье!
Щелк.
Гостиная тоже тонула в блаженстве. Часы осознавали колоссальное удовольствие, которое испытывает дубовый стул оттого, что он – дубовый стул и ничем другим быть не хочет; можно было даже позавидовать дубовому стулу, чья полировка тускло мерцала под множеством тончайших слоев олифы и чья спинка так восхитительно изгибалась, – на него может сесть сам Илфорд! И еще часы знали: когда бы ни вошел Илфорд в гостиную через любую из дверей, часы с радостью и гордостью примут его в свой сверкающий корпус и постараются усладить его сердце мерным щелканьем.
Стул был красив, но часы гораздо красивее. Каждым своим атомом они ощущали сладостную умиротворенность гостиной – мебели, картин, стеклянного столика, мраморной лампы и даже зауженных кверху стаканов возле початой бутылки шотландского виски за палисандровыми, с инкрустацией, дверками застекленного шкафчика. Даже бонсаи на каминной полке – крошечные деревья в горшках, стоящих рядком, – излучали довольство судьбой. Только одно деревце, крайнее, не казалось счастливым.
Щелк, щелк.
Сегодня в тумане моросил дождь, он :плошь покрыл окна алмазным крошевом. Капли мерцали на фоне молочной белизны, окна казались не проемами для дневного света, а зеркалами. Впрочем, так было и до дождя.
Часам не приходилось соперничать с солнцем. Весь свет и все тепло исходили из комнаты, часы являлись сияющим ядром этой системы. А всего остального, быть может, и не существовало. Часы никогда не заволакивало туманом. Для них солнце исчезало крайне редко и всегда очень ненадолго.
Гостиная выглядела идеально, но незавершенно. Недоставало самого главного. И, осознавая свою незавершенность, комната с нетерпением дожидалась Илфорда. Что проку в великолепии, в мягком золотом сиянии, если нет Илфорда, чтобы ходил среди всей этой красоты, чтобы обитал в ней? Гостиная была не просто идеальной комнатой (как будто на свете существовала другая?). Она была идеальной комнатой Илфорда.
Щелк.
Сегодня часам и остальным вещам не пришлось долго ждать. Вошел Илфорд. Отряхнул мокрый плащ, забрызгав ковер. Если судить предвзято, то совершенство страдало в его присутствии – ковер впитывал воду, двери шкафчика были распахнуты настежь. Плеск виски в стакане, беспорядочные шаги, шорохи, стук, – сущая какофония в сравнении с метрономическим голосом часов. Илфорд, весь такой холеный, весь такой щеголеватый, все же не гармонировал со своим жилищем. Но это было не важно. Когда он приходил, гостиная обретала завершенность. Только в его присутствии она могла нормально жить и дышать.
Что же касается часов, то они обожали Илфорда. Обожали невыразимо. Они бы не смогли толком объяснить почему; если уж на то пошло, они не могли задаться таким вопросом. Им хватало гораздо более приятных и нужных дел: погружать Илфорда в золотое марево корпуса, обрамлять его миниатюрный образ идеальным интерьером, непогрешимым хронометражем подчеркивать хозяйское здравомыслие и благоразумие. Эти обязанности, а в сущности привилегии, были смыслом существования часов.
И вдруг случилось что-то странное…
Щелк.
Вместо того чтобы безразлично пройти мимо часов, каждым уверенным шагом, каждым властным шевелением давая понять трепещущим от счастья и обожания вещам, что он владелец этого идеального дома, Илфорд впился взглядом в циферблат. Опустив стакан с виски на кофейный столик и чуть повернув голову, он стоял в неудобной позе и оторопело рассматривал часы. Зрачки расширились от изумления, а рука со стаканом едва заметно дрожала.
Это длилось считанные мгновения, но затем произошло нечто еще более странное, несообразное. Изумленный взгляд уступил властному, даже злорадному. Илфорд смотрел на часы, как на побежденного и усмиренного врага. Как на львиную голову, набитую опилками и повешенную на стену в доме охотника.
Часы встревожились. Разве так смотрят на верных и радивых слуг?
Щелк.
Илфорд поднес стакан к губам, и сразу все пошло по-прежнему. Часы знали: кроме них, ни одна вещь не заметила его странного поведения, все они абсолютно уверены, что их место – рядом с Илфордом, а место Илфорда – среди них. Хозяйское место. Беспокоились только часы. Кроме необычного взгляда хозяина, они заметили еще кое-что. В чертах его лица. Когда он растерянно поворачивался к кофейному столику.
От них не укрылось, как на лице Илфорда мелькнули чужие, плохо стертые черты. Часы приняли бы их за следы молодости, если бы не сомнения, возникшие в тот же миг.
Эти чужие, аномальные черты показались знакомыми. Часы порылись в памяти и сразу наткнулись на ответ. Кэйл.
Кто такой Кэйл?
Часы напрягли память и очень испугались. И все-таки не прекратили безупречно отсчитывать время, даже когда вспомнили, что Илфорд – это не просто Илфорд, а нечто гораздо более значительное, точно так же, как сами они – не просто часы.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15
 вино villa matilde 
Загрузка...

научные статьи:   конфликты в Сирии и на Украине по теории гражданских войн --- политический прогноз для России --- законы пассионарности и завоевания этноса


загрузка...

А-П

П-Я