https://wodolei.ru/catalog/unitazy/bezobodkovye/Vitra/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Я понял это, когда мне стукнуло семнадцать. Очень идеалистический возраст – семнадцать. – Отец Генерал бросил взгляд на Рейеса. – Никогда не перестаю удивляться разнообразию мотивов, по которым люди становятся священниками. Полагаю, что для меня обет бедности был изначально способом очиститься.
Он начал спускать кливер, а затем взял румпель, чтобы ввести яхту в док.
– Первый тендер, на котором я ходил под парусом, был подарком деда, купленным на грязные деньги. Если вдуматься, то эта лодка, вероятно, тоже куплена на них. И за них же приобретены уединение Сандоса и защита, в коей он нуждается даже сейчас, пока мы разговариваем тут. Вот почему мы в Неаполе, Рейес. Потому что моя семья владеет этим городом.
– Где вы научились делать такие перчатки? – спросил Эмилио у Джона.
Они сидели снаружи дома, по разные стороны деревянного стола, поставленного в зеленой тени виноградной беседки. Под конвульсивное стрекотание серводвигателей Эмилио упрямо поднимал со стола голыши, один за другим, роняя в чашку, затем вываливал их обратно, чтобы начать упражнение уже другой рукой; а Джон Кандотти тем временем подшивал последнюю пару перчаток.
Джон почти обрадовался, обнаружив в более ранней конструкции изъян: шов проходил слишком близко к рубцовой ткани между пальцами, натирая ее до крови. Это был удобный повод восстановить подобие мира. После того ужасного первого дня слушаний Сандос почти не разговаривал с ним – если не считать обвинений в том, что Джон не предупредил его.
– Я думал, вы поможете мне подготовиться к этому кошмару, – прорычал он, когда на следующий день Джон к нему подошел. – А вы позволили, чтобы я сунулся туда не готовым, – вы, сукин сын! Вы могли бы меня предупредить, Джон. Могли хотя бы намекнуть, о чем они станут говорить.
Джон растерялся.
– Я пытался! Черт, ну правда же! И в любом случае, вы знали, что произойдет…
Он тогда подумал, что Сандос его ударит, хотя это выглядело бы нелепо: маленький больной сердитый человек с искалеченными руками, напавший на здоровяка. Но Сандос развернулся и ушел. И больше недели даже не смотрел в сторону Джона.
Но в конце концов ярость улеглась, и сегодня Сандос выглядел усталым и подавленным. Утро выдалось трудным. Они обсуждали смерть Алана Пейса. Эдвард Бер предположил, что причиной могла стать аритмия. При вскрытии такие вещи не проявляются. Эмилио выглядел безразличным. Кто знает? Когда Джон предложил изменить конструкцию перчаток и сделать новую пару, Сандос вяло пожал плечами и, похоже, готов был сидеть с ним за одним столом – по крайней мере, пока Кандотти работает над новой моделью.
– Раньше я зарабатывал на жизнь, делая перчатки и туфли, – сказал Джон.
Эмилио поднял глаза:
– Когда я улетал, их производили на фабриках.
– Сейчас тоже. Но было время, когда немногочисленная группа людей задалась целью вернуть былое достоинство ручной работе, – сказал Джон и усмехнулся, скрывая смущение. – Каждый из нас овладевал каким-то ремеслом, и мы покупали лишь то, что сделано вручную, дабы создать рынок. Мы были не то чтобы луддитами или хиппи, но чем-то в этом духе. Сделаешь башмак – спасешь мир, понимаете?
Сандос вскинул руки – в тени тускло блеснули скобы:
– Похоже, это движение меня минует. Если только кто-нибудь не захочет зарабатывать на ручном складывании гальки в чашки.
– Ну, в любом случае это в прошлом. А вы уже лучше управляетесь, – заметил Джон, указывая на скобы наперстком.
Всего несколько месяцев назад Сандос напрягался почти до кровавого пота лишь затем, чтобы сомкнуть пальцы вокруг камня размером с кулак.
– Ненавижу эти штуки, – сказал Эмилио ровным голосом.
– Правда? Почему?
– Наконец-то. Простой вопрос – простой ответ. Я ненавижу скрепы, потому что они причиняют боль. А я устал от боли. – Эмилио посмотрел в сторону, наблюдая, как на ярком солнце, за тенью беседки, пчелы обхаживают лилейники и розы. – Мои кисти болят, в голове стучит, скобы натирают руки. Я все время чувствую себя чертовски погано. Я устал от этого до смерти, Джон.
Джон Кандотти впервые слышал, что Сандос жалуется.
– Вот оно что. Позвольте снять их, хорошо?
Он привстал и потянулся через стол, готовый расстегнуть ремни.
– На сегодня достаточно. Давайте.
Эмилио колебался. Его раздражало, что он не мог сам ни надеть, ни снять скрепы и зависел от брата Эдварда. Эмилио привык к этому и, что хуже, к самому Эдварду, но с тех пор как покинул госпиталь, редко позволял прикоснуться к себе кому-то еще. Убедить его было нелегко. В конце концов он протянул руки, одну за другой.
Когда тиски разжимаются, боль всегда усиливается – кровь возвращается в сдавленные, усталые мышцы. Задеревенев лицом, Эмилио закрыл глаза, ожидая, пока станет легче, и вздрогнул, когда Кандоти поднял его руку и стал массировать, стараясь вернуть ей чувствительность. Эмилио вырвался, испугавшись, что кто-то увидит и скажет что-нибудь оскорбительное. Наверное, та же мысль пришла в голову Кандотти, поскольку он не возразил.
– Эмилио, можно спросить вас кое о чем?
– Джон, пожалуйста… Я уже ответил сегодня на тысячу вопросов.
– И все-таки… почему они сделали с вами такое? Это была пытка? Похоже, здесь потрудился искусный хирург.
Сандос шумно выдохнул:
– Я не уверен, что сам понимаю. Процедура называлась каста акала.
Развернув свои кисти на грубом дереве стола, точно торговец, демонстрирующий покупателю длину ткани, он без видимых эмоций поглядел на них.
– О пытках не было речи. Мне сказали, что иногда джанаата делают это своим друзьям. Супаари был удивлен, что мы испытываем адскую боль. Я не думаю, что кисти у джанаата так же чувствительны, как наши. Они не выполняют работу, требующую точности движений. Все это делают руна.
Похолодев, Джон ничего не сказал, но перестал шить и слушал.
– Возможно, они считали, что длинные пальцы выглядят красиво и эстетично. А может, хотели полностью контролировать наши действия. Мы не должны были работать, но после операции и не могли. О нас заботились слуги. К тому времени в живых остались только Марк Робичокс и я. Мы были на положении почетных слуг. – Его голос изменился, стал тверже, и снова вернулась горечь. – Я не уверен только, кому тут честь выпала. Полагаю, что Супаари. Думаю, это был способ показать, что он может позволить себе содержать бесполезных иждивенцев.
– Похоже на перебинтовывание ступней китайских аристократок.
– Наверное. Да, похоже. И это убило Марка. Он истекал кровью. Он… Я пытался им объяснить, что на раны нужно наложить давящие повязки. Но он все равно истекал кровью.
Сандос снова уставился на свои руки, затем посмотрел в сторону, быстро моргая.
– Вам тоже было больно, Эмилио.
– Да. Мне тоже было больно. Я смотрел, как он умирает.
Где-то вдалеке начал лаять пес, вскоре к нему присоединился другой. Они услышали женщину, кричавшую на животных, а потом мужчину, кричавшего на женщину. Сандос отвернулся, втянув ноги на скамью, и уткнулся лбом в поднятые колени. О нет, подумал Джон. Только не это опять.
– Эмилио? Вам плохо?
– Да, – сказал Сандос, поднимая голову. – Обычная головная боль. Если бы я смог хоть немного поспать, не прерываясь…
– Опять плохие сны?
– Дантов ад – без всяких шуток.
Это была попытка сострить, но ни один из них не улыбнулся. Какое-то время оба сидели молча, погруженные в свои мысли.
– Эмилио, – сказал Джон затем, – вы сказали, что Марк начал есть местные продукты с самого начала, когда вы и Энн Эдвардс еще выполняли роль контрольных пациентов, правильно?
– Проклятие, Джон. Дайте мне передышку. Я хотел бы спуститься на берег, ладно?
Он поднялся, собираясь уйти.
– Нет. Подождите! Простите, но это важно. Было там что-то, что вы ели, а Марк нет?
Сандос смотрел на него с непроницаемым лицом.
– Что, если у Марка Робичокса развилась цинга? Может, оттого что он ел тамошнюю пищу дольше, чем вы, или вы получали витамин С из какого-то продукта, которого он не ел. Может быть, как раз поэтому он умер от потери крови.
– Это возможно, – сказал Сандос наконец.
Снова отвернувшись, он сделал несколько шагов, выйдя на солнце, и вдруг резко остановился с невольным вскриком, а затем застыл столбом.
Джон вскочил из-за стола и подбежал к Сандосу.
– Что? Что случилось?
Сандос согнулся, тяжело дыша. Сердечный приступ, испуганно подумал Джон. Или один из спонтанных переломов костей, о которых предупреждали врачи. Ребро или позвонок просто распадается без предупреждения.
– Эмилио, говорите со мной! Вам больно? Что случилось? Когда Сандос откликнулся, то заговорил с четкостью и внятностью профессора лингвистики, объясняющего что-то студенту.
– Слово хастаакала является сложным словом из ксаана, основанным, вероятно, на корне стаака. Суффикс ала указывает на подобие или параллель. Или на приближение. Префикс ха придает корню аспект активности, как у глагола. Стаака – это разновидность плюща, – произнес Эмилио контролируемым и ровным голосом, широко раскрыв невидящие глаза. – Он весьма симпатичный. Как и наши плющи, он может взбираться на более крупные и сильные растения, но имеет ветви, как у ивы.
Он поднял руки, грациозно уронив пальцы, словно ветви плакучей ивы, или стаака ивы.
– Это было каким-то символом. Я знал это из контекста.
Думаю, Супаари пытался объяснить, но это было слишком абстрактно. Я доверял ему, поэтому дал согласие. О Боже…
Джон смотрел, как он тужится, производя на свет свое новое понимание. Это было мучительное рождение.
– Я дал согласие и за Марка тоже. И он умер. Я винил Супаари, но это была моя вина.
Побелевший, дрожащий, он поглядел на Джона, ища подтверждения тому, что принял как неизбежное умозаключение. Джон решительно отказался следовать его логике, не желая соглашаться ни с чем, что увеличило бы груз вины, который нес этот человек. Но Сандос был безжалостен.
– Вы понимаете это, правда? Хастаакала: быть сделанным как стаака. Стать физически зависимым от кого-то более сильного. Он предложил нам хаста 'акала. Привел меня в сад и показал плющ, а я не связал эти вещи. Я думал, он предлагает нам с Марком свои покровительство и гостеприимство. Я думал, что могу доверять ему. Он спросил у меня согласия, и я согласился. И я его поблагодарил.
– Это было недоразумение, Эмилио. Вы не могли знать…
– Я мог! Я знал тогда все, что сейчас рассказал вам. Я просто не подумал!
Джон начал было протестовать, но Сандос не слушал.
– А Марк умер. Боже, Джон! О Господи…
– Эмилио, это не ваша вина. Даже если бы вы поняли насчет плюща, то не могли знать, что они сотворят такое с вашими руками, – сказал Джон, хватая Сандоса за плечи, поддерживая его, пока он оседал на землю, и опускаясь на колени вместе с ним. – Возможно, Робичокс уже был болен. Не вы изрезали его руки, Эмилио. Не из-за вас он истек кровью.
– Я несу ответственность…
– Есть разница между ответственностью и виновностью, – настаивал Джон.
Это было тонкое отличие и недостаточно утешительное, но вот так, сходу, рядом с рухнувшим на землю человеком, чье лицо было измождено бессонницей, а теперь вдобавок искажено горем, – Джон Кандотти не смог придумать ничего лучше.
Несколько суток спустя, наверное, уже после часа ночи, Винченцо Джулиани услышал первые признаки очередного кошмаpa. Он задремал за чтением в комнате, расположенной рядом с комнатой Сандоса, отпустив Эдварда Бера на эту ночь. «Старикам не требуется много сна, – сказал он Беру. – Вы станете бесполезны для Эмилио, если будете таким же измученным».
Возле кровати Эмилио имелся неприметный микрофон, передававший звуки его ночи в комнату отца Генерала. Словно молодой папаша, замечавший малейшее нарушение сна младенца, Джулиани полностью проснулся в тот момент, когда дыхание Сандоса стало хриплым и прерывистым. «Не будите его, – инструктировал Бер, под чьими глазами проступали тени от недосыпания и переживаний, связанных с кошмарами, посещавшими Эмилио три или четыре раза в неделю. – Иногда Эмилио справляется сам. Просто приготовьте таз».
В эту ночь Джулиани вышел в коридор, натягивая халат, и прежде чем вступить в комнату Эмилио, некоторое время прислушивался. Было полнолуние, и его глаза быстро приспособились к свету. Эмилио затих, и Джулиани с облегчением уже собирался было вернуться к себе, когда Сандос внезапно сел, хватая ртом воздух. Он пытался выбраться из постели, его незакрепленные и лишенные нервов пальцы запутались в простынях – казалось, Эмилио не сознает, что в комнате есть еще кто-то. Джулиани подошел к кровати, помог ему выпутаться и держал таз, пока рвота не прекратилась.
Брат Эдвард не преувеличивал силу приступов. Винченцо Джулиани был моряком, не раз имевшим дело с морской болезнью, но никогда не видел, чтобы человека так выворачивало. Когда все закончилось, Джулиани унес таз, помыл его и принес обратно, захватив пластиковый бокал с водой. Сандос принял стакан, неловко зажав его между запястий, и поднес к губам. Несколько раз он прополоскал рот, выплевывая воду в таз, затем позволил Джулиани забрать стакан.
Джулиани снова вышел из комнаты и вернулся с куском влажной ткани, чтобы обтереть пот с лица Эмилио.
– А, – сказал Сандос с иронией. – Вероника.
Когда Джулиани вернулся в третий раз, то пошел к деревянному стулу в углу комнаты, чтобы подождать там дальнейших событий. Некоторое время Сандос просто смотрел на него сквозь прямые черные волосы, мокрые от пота, – безмолвный и дрожащий, сгорбившийся на краю кровати.
– Итак, – наконец сказал Сандос, – вы соглядатай? Желаете посмотреть, как шлюха спит? Как видите, шлюха спит плохо.
– Эмилио, не говори так…
– Вас коробит от этого слова? Меня коробило – поначалу. Но я пересмотрел свое отношение. Кого называют шлюхой? Того, чье тело бесчестят ради удовольствия других. Я шлюха Бога, и я обесчещен. – Теперь он был неподвижен. Физические страдания отступили. – Как вы, мерзавцы, звали меня тогда?
– Любимец Бога, – едва слышно произнес Джулиани, испытывая жгучий стыд с опозданием на шестьдесят лет.
– Да. Мне было интересно, помните ли вы.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66


А-П

П-Я