Тут есть все, достойный сайт 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

– спросил Сандос.
На самом деле это как раз Джимми всегда получал сандвичи с тунцом, причудливо объединенные с двойной порцией жаркого из трески и половинкой гуайявы в кожуре. Роза знала, что священник предпочитает бобы, зажаренные с луком и выложенные поверх риса.
– Кому-то же нужно это делать… Слушай, у меня проблема.
– «Не переживай, Спарки. Я слыхал, в Лаббоке за это могут пристрелить».
– Де Ниро, – сказал Джимми, откусив побольше. Эмилио издал звук, похожий на звонок в телевизионном шоу.
– Черт. Не Де Ниро? Погоди… Николсон! Я всегда путаю этих двоих.
Вот Эмилио не путал никогда и никого – он знал каждого актера и все диалоги из любого фильма, начиная с «Лошадиных перьев».
– Ладно. Побудь десять секунд серьезным. Ты когда-нибудь слышал про стервятника?
Сандос распрямился, вилка застыла в воздухе. Его тон сменился на профессорский:
– Осмелюсь предположить, что ты имеешь в виду не птицу-падалыцика. Да. Я даже работал с одним.
– Серьезно? – сказал Квинн, не отрываясь от еды. – Я этого не знал.
– Есть многое, чего ты не знаешь, парень, – произнес Сандос, растягивая слова.
Это был Джон Уэйн, подпорченный лишь чуть заметным испанским акцентом, сохранявшимся при всех этих мгновенных превращениях.
Джимми, обычно игнорировавший актерские способности Сандоса, продолжал жевать. Некоторое время они ели в молчании, затем Джимми поинтересовался:
– Ты будешь доедать?
Сандос поменял его пустую тарелку на свою и опять откинулся к стене.
– Ну, и каково это? – спросил Джимми. – Я имею в виду работать со стервятником. На антенне ко мне назначили одного. По-твоему, с ним следует сотрудничать? Пегги мне кишки выпустит, если я соглашусь, а япошки выпустят их, если откажусь, – так что какая разница? Может, лучше мне подумать о вечном и посвятить свою жизнь бедным, к коим я примкну после того как стервятник выклюет мои мозги и меня вышвырнут с работы.
Сандос не отвечал. Разговаривая, Джимми обычно приходил к выводам самостоятельно, а Сандос привык к исповедальным рассуждениям. Он лишь удивлялся, как у Джимми получается есть с такой быстротой и при этом говорить, избегая попадания пищи вдыхательное горло.
– Так что ты думаешь? Следует мне это делать? – снова спросил Джимми, допив свое пиво и ломтем хлеба подбирая с тарелки луковую подливку.
Затем помахал Клаудио, чтобы принесли вторую кружку.
– Хочешь еще пива? – спросил он у Сандоса.
Эмилио покачал головой. На сей раз он заговорил собственным голосом:.
– Потяни время. Скажи им, что тут нужен кто-то действительно классный. Пока стервятник тебя не сделал, ты еще можешь как-то влиять на ситуацию. У тебя есть что-то, чего они хотят, да? Как только они это получат, ты станешь им не нужен. И если стервятник склюет тебя, ты обретешь вечность как посредственность. – Затем Сандос опять исчез, смутившись, что дал совет, а взамен возник Эдвард Джеймс Олмос в роли гангстера-мексиканца, шипя: – Растягивай… удовольствие.
– А кто сделал тебя?
– София Мендес. Джонни вскинул брови:
– Латиноамериканка? Неожиданно Сандос рассмеялся:
– Вовсе нет.
– Она была хороша?
– Да. Вполне. Это был интересный случай.
Джимми уставился на него, внезапно ощутив подозрение. Когда Эмилио говорит «интересный», это часто означает «ужасный». Джимми подождал объяснений, но Сандос лишь устроился поудобней в своем углу, загадочно улыбаясь. Ненадолго Джимми вновь увлекся подливкой, а когда вскинул взгляд, то не сдержал улыбки. Он не знал никого, кто засыпал бы быстрее Сандоса. Энни Эдварде утверждала, что у священника только два режима: полный вперед или стоп-машина.
Джимми, который и ночью-то засыпал с трудом, завидовал способности Эмилио спать урывками, но знал, что причина тут не только в счастливой особенности психики. Сандос трудился по шестнадцать часов в сутки – он отключался потому, что был измотан. Джимми помогал ему, сколько мог, а иногда ощущал желание жить ближе к Ла Перла, чтобы быть под рукой.
Было даже время, когда Джимми и сам подумывал стать иезуитом. Его родители попали в Бостон вместе со второй волной ирландских иммигрантов, покинув Дублин еще до рождения Джимми. Его мать никогда не скрывала причины их переезда. «Старушка Ирландия была отсталой, подмятой церковью страной, наводненной священниками с подавленной сексуальностью, сующими носы в спальни нормальных людей», – заявляла она всякий раз, когда ее спрашивали. Несмотря на это, Эйлин признавала себя «католичкой по культуре», а Кевин Квинн устраивал мальчика в иезуитские школы просто из-за тамошней дисциплины и высоких стандартов обучения. Они вырастили сына человеком с щедрой душой, с потребностью лечить раны и облегчать ноши, который не мог стоять в стороне, когда люди вроде Эмилио Сандоса растрачивают себя на других.
Джимми посидел еще немного, размышляя, затем тихонько отошел к кассе и заплатил, возможно, впятеро больше, чем стоила их нынешняя еда.
– Ланчи всю неделю, окей? И следи за ним, пока он ест, – хорошо, Роза? Иначе он отдаст все какому-нибудь мальцу.
Роза кивнула, гадая, заметил ли Джимми, что сам только что умял половину чужого блюда.
– Я скажу, в чем его проблема, – продолжал Квинн, не зная, о чем она думает. – При весе в шестьдесят кило он берется за дела, где нужны девяностокилограммовые. Он же надорвется так.
Из своего угла Сандос улыбнулся с закрытыми глазами.
– Si, Mamacita, – сказал он, соединив сарказм с нежностью.
Внезапно вскинувшись на ноги, Эмилио зевнул и потянулся. Вдвоем друзья покинули бар, вдыхая теплый морской воздух, каким тот бывает в Ла Перла ранней весной.
Если что-то могло упрочить веру Джимми Квинна в высшую мудрость власти, так это первые годы карьеры отца Эмилио Сандоса. Все тут казалось бессмысленным, пока не узнаешь итог и не увидишь, как упорно трудился коллективный разум Ордена иезуитов, продвигаясь в направлении, которое не постичь обычным людям.
Многие иезуиты были полиглотами, но Сандос превосходил в этом почти всех. Родившись в Пуэрто-Рико, он вырос со знанием испанского и английского. Годы иезуитского образования довершили его классическое обучение, и Сандос стал почти столь же сведущ в греческом, как в латыни, которую он не просто изучал, а использовал словно живой язык: для каждодневного общения, в исследованиях или чтобы наслаждаться чтением прекрасно структурированной прозы. Среди иезуитских схоластов такое было почти нормой.
Но затем, во время исследовательского проекта по миссиям XVII века, работавшим в Квебеке, Сандос решил выучить французский, чтобы прочесть в оригинале «Реляции иезуитов». Он провел с преподавателем восемь напряженных дней, впитывая французскую грамматику, а после выстроил собственный словарь. Когда в конце семестра его диссертация была завершена, он свободно читал по-французски, хотя разговорную речь освоить не пытался. Следующим стал итальянский – частично из-за предвкушения будущей поездки в Рим, частично из любопытства, чтобы поглядеть, как из латинской основы развился еще один романский язык. Затем был португальский – просто потому, что Эмилио нравилось его звучание, к тому же он любил бразильскую музыку.
У иезуитов было традицией изучать языки. Неудивительно, что сразу после посвящения в сан Сандоса поощрили взяться за докторскую диссертацию по лингвистике. Три года спустя все ожидали, что Эмилио Сандосу, доктору философии из Ордена иезуитов, предложат должность профессора в иезуитском университете.
Вместо этого лингвиста попросили помочь в проекте по восстановлению лесных массивов на Труке, одном из Каролинских островов, преподавая в средней школе Зейвира. После тринадцати месяцев, не отработав традиционных шести лет, он был направлен в эскимосский городок, расположенный близ Полярного круга, где провел год, помогая польскому священнику ликвидировать безграмотность среди взрослых. Затем был христианский анклав в Южном Судане, где он вместе со священником из Эритреи работал в пункте помощи кенийским беженцам.
Эмилио привыкал ощущать себя неумелым и незнающим. Он постепенно свыкся с первым разочарованием, вызванным его неспособностью общаться учтиво, бегло или с юмором. Он учился смирять какофонию языков, соперничающих в борьбе за главенство в его мыслях, и применять пантомиму и собственную выразительную мимику, чтобы преодолевать барьеры. За тридцать семь месяцев он освоил трукский, диалект северных эскимосов, польский, арабский (на котором говорил с весьма неплохим суданским произношением), гикуйский и амхарский. А самое главное (с точки зрения его руководства), несмотря на внезапные назначения и собственный взрывной темперамент, Эмилио Сандос начал учиться терпению и послушанию.
– Тебе письмо от архиепископа, – сказал ему отец Тахад Кесаи, когда в один жаркий день, спустя несколько недель после первой годовщины его приезда в Судан, он вернулся в их общую палатку, на три часа опоздав к тому, что здесь считалось ланчем.
Сандос недоуменно уставился на него. Он был вымотан настолько, что его лицо в тени палатки казалось зеленым.
– Точно по графику, – произнес он, устало падая на походный стул и открывая свой компьютерный блокнот.
– Возможно, это не новое назначение, – предположил Та-хад.
Сандос фыркнул. Оба знали, что это именно оно.
– Козье дерьмо! – с досадой сказал Тахад, озадаченный тем, как главы Ордена обращаются с Сандосом. – Почему они не дают тебе отслужить полный срок?
Сандос не ответил, поэтому Тахад, чтобы не мешать собрату читать сообщение, принялся выметать песок обратно в пустыню. Но молчание затянулось, и когда Тахад повернулся, чтобы взглянуть на Сандоса, то встревожился, увидев, что его трясет. А затем Сандос закрыл лицо руками.
Растроганный Тахад подошел к нему.
– Ты хорошо здесь работал, Эмилио. По-моему, это безумие: двигать тебя с места на место – Голос Тахада затих. К этому моменту Сандос уже утирал слезы, издавая пугающее поскуливание. Не в силах говорить, он взмахами подозвал Тахада к экрану, приглашая прочесть послание. Тахад прочитал и удивился еще больше.
– Эмилио, я не понимаю… Сандос взвыл и чуть не упал со стула.
– Эмилио, что тут смешного? – потребовал Тахад, чье недоумение превратилось в гнев.
Сандосу предлагали уведомить университет Джона Кэррола, расположенный в пригороде Кливленда, Соединенные Штаты Америки, что он отказывается от места профессора лингвистики, но будет сотрудничать с экспертом по искусственному интеллекту, который закодирует и компьютеризирует метод Сандоса по изучению языков в полевых условиях, дабы будущие миссионеры смогли воспользоваться его богатым опытом – к вящей славе Господа.
– Извини, Тахад, это сложно объяснить, – выдавил Сандос, отправлявшийся в Кливленд, чтобы стать интеллектуальной падалью для ИИ-стервятника – ad majorem Deigloriam. – Это кульминация трехлетней шутки.
Спустя целых тридцать лет или всего десятью годами позже, измученный и неподвижный, лежа, уставившись в темноту, после того как три солнца Ракхата давно зашли, больше не истекая кровью, перестав блевать и отойдя от шока настолько, чтобы вернулась способность мыслить, Эмилио Сандос подумал, что, возможно, этот день в Судане был на самом деле лишь частью подготовки к кульминации всей его жизни.
Это была странная мысль, учитывая обстоятельства. Даже тогда он это понимал. Но думая так, Эмилио с пугающей ясностью осознал, что на своем пути открытий в качестве иезуита он стал не просто первым человеком, ступившим на Ракхат, не только исследовал районы самого крупного материка этой планеты, выучил два здешних языка и полюбил некоторых из его жителей. Он также обнаружил самые дальние рубежи веры, а заодно определил точную границу отчаяния. И как раз в этот миг Эмилио научился по-настоящему страшиться Господа.
3
Рим: январь, 2060
Еще через семнадцать лет или же всего один год спустя, направляясь к Эмилио Сандосу через несколько недель после их первой встречи, Джон Кандотти едва не свалился в Древний Рим.
Этой ночью грузовой фургон добавил последнюю толику груза и вибрации к тому, что могла выдержать улица XIX века, проложенная над средневековой спальней, которую устроили в стенах высохшего римского бассейна, и все это бредовое сооружение обвалилось. Дорожная команда ухитрилась вытащить фургон, но огородить провал не удосужилась. Спешащий, как обычно, Джон едва не влетел в эту дыру. О том, что дело неладно, его предупредило странное эхо шагов, и он затормозил, задержав ногу в воздухе и остановившись как раз вовремя, чтобы не свернуть себе шею весьма любопытным, с точки зрения историков, способом. Именно такие вещи постоянно нервировали его в Риме, но из этого случая Джон вывел комичное заключение: его жизнь в этом городе в основном зависит от слуха.
На сей раз Джон решил заглянуть к Сандосу утром, надеясь застать его бодрым после ночного отдыха, чтобы попытаться вразумить. Кто-то должен объяснить парню, меж какими молотом и наковальней он оказался. Хотя Сандос не хотел говорить о миссии, команда корабля, каким-то чудом отправившая его обратно, пострадала не от этого умалчивания. Люди, утверждающие, что межзвездное путешествие нерентабельно, не учитывают громадные коммерческие возможности, возникающие из-за наличия событий, о которых можно рассказать аудитории из восьми с лишним миллиардов заинтересованных слушателей. Консорциум по контактам выжал из этой драмы все, что можно, выдавая ее крошечными эпизодами, выдаивая у публики интерес и деньги даже после того, как стало ясно, что их собственные люди, вероятно, погибли на Ракхате.
В конце концов они подошли к той части рассказа, где находят Сандоса, и тут все оказались в дерьме. Исчезновение чудаковатых иезуитских миссионеров трансформировалось из трагической загадки в безобразный скандал: насилие, убийство и проституция, поставляемые в дразнящих дозах, от которых волосы вставали дыбом. Первоначальное восхищение публики научной сноровкой и решительной стремительностью, сделавшими эту миссию возможной, повернулось на 180 градусов, а освещение в новостях стало столь же безжалостным, насколько оно было циничным.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66


А-П

П-Я