https://wodolei.ru/catalog/unitazy/Roca/dama-senso/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


В четыре Кристапович встал, старательнейше протер мокрой ветошью
кожанку - выпачкана была на удивление мало, но на всякий случай высохшую
еще раз осмотрел при лампе, в косом свете - только не хватает в кровавых
пятнах ходить. Потом поскреб щеки ржавым "золингеном", умылся, раздевшись
до пояса на ледяном ветру и мелкой мороси, плотно зачесал волосы, как
следует прижав их на затылке ладонью. Из внутреннего кармана пиджака
вытащил свежий воротничок, повозился с задней запонкой, пристегивая его к
сиреневой зефировой рубашке - вечером надо было выглядеть прилично. Уже в
галстуке, затянув его скользкий крепдешиновый узел, пошел будить молодых.
Колька сидел за столом на табуретке, курил, смотрел прямо перед собой
в стену, часто сбрасывал пепел в старую банку от чатки. Не глядя на Мишку,
сказал, почти не понижая голоса, кивнув в сторону мертво спящей Файки:
- А если врет? Врет, наверное... Если он не может, зачем ему баб
ловят? Он не особенно старый... Врет она, что только смотрел и титьки
руками рвал... А теперь я из-за этого обо всех других ее думать стал...
раньше не думал, а теперь думаю... Как будто целку брал...
Мишка повернул к двери, через плечо ответил:
- Дурак ты, Колька. И я дурак, что с тобой связался, если тебе это
важнее всего. Еще и сволочь ты... Поднимай ее, сейчас ехать будем, а не
хочешь - ну вас обоих к черту, я сам поеду, в рот вас обоих...
Колька не отвечал, сидел, не отводя глаз от сыреющих бревен стены.
Мишка пошел к себе, присел на кровать, проверил все оружие - своего
бульдожку, два штатных ТТ и один "кольт", хромированный, с маленькой
латунной дощечкой на рукоятке. На дощечке была надпись: "Младшему
лейтенанту Лулуашвили Д.Х. за образцовое выполнение заданий от народного
комиссара внутренних дел. 10 августа 1940 года". Кристапович пересмотрел
удостоверения - все три были в полном порядке, насколько Михаил мог иметь
представление об этих документах, но среди них не было выданного
Лулуашвили. Михаил усмехнулся - похоже, порядка в этом департаменте было
не больше, чем в любом другом. Впрочем, открытие могло быть полезным... За
стеной копошились, шептались, напряженно сдерживая голоса, потом затихли,
заскрипела, постукивая о стену, старая деревянная скамья. Мишка захихикал,
как десятилетний, крикнул через стену:
- Колька! Я тебе точно говорю - они по ночам работают, а ночная
работа мужика быстро в бабу превращает. Слышишь? Мне врач знакомый
говорил...
За стеной затихли, что-то стукнуло резко, но через минуту скрип
возобновился... Мишка блаженно хихикал, с симпатией думал о дурковатом, но
при этом таком сообразительном по части окружающей жизни, таком начисто
лишенном самых распространенных иллюзий Кольке.
Минут через десять вышла Фаина - почти в полном порядке, диковато
поглядела на Михаила, пошла в сени, звякнула ковшом, пошла на крыльцо...
Кольку пришлось заставлять бриться, чистить китель и сапог, но вид его и
после этот был крайне неудовлетворителен - только по пригородным с
гармошкой ходить. Фаина наблюдала молча, потом спросила:
- Миша... А ты что, те деньги блатным отдашь?
Михаил усмехнулся:
- Сообразительная у тебя жена, Колька, не тебе чета... Посмотрим,
Фаина, посмотрим... Мало ли как сложится, пока трогать бы не хотелось.
Понимаешь?
- Ага, - сказала Файка, молча полезла во внутренний карман короткой
шубейки, достала пачку тридцаток и сотен, молча протянула всю пачку Мишке.
- Молодец, Фая, по дороге на Тишинку заскочим, - одобрил Кристапович,
- прибарахлим твоего Николая. Денежки-то на всякий пожарный придерживала?
Колька опять надулся, пошел по шее красным, а Файка засмеялась:
- Глупый ты, Колька, правильно твой товарищ говорит, дурак ты. Это
мои деньги, законная доля, мне ее в прошлый раз Фредик дал, все равно тебе
полпальто купить хотела. Глупый ты, начальники бабам деньги не платят...
Хотела эти на всякий случай оставить, а те - чужие, как пришли, так
уйдут...
Кристапович засмеялся, порадовался незыблемости представлений о
собственности у этой милой татарки, блатной девки - куда более точных
представлений, чем у одного вполне официального товарища, о котором Мишка
теперь думал неотступно, все время с тех пор, как дело на шоссе удалось...
Пора было ехать, он пошел греть мотор.
Сначала заехали к Нинке. Вполне успокоилась певица, была в своем
панбархате - собиралась на работу. Мишку встретила ровно и по-деловому,
без визга, дала паспорт на имя какой-то Резеды Нигматуллиной и справку о
временной Мишкиной нетрудоспособности, составленную безотказной Дорой.
Мишка, в свою очередь, отсчитал тысячу за паспорт - из своих, точнее; из
Файкиных, - и еще двести для бедной Доры, Нинку поцеловал, пожалев про
себя, что и на этот раз нету даже четверти часа, и спустился к ждавшим в
машине Кольке с Файкой. Нинка на прощанье сказала: "Если не расстреляют -
приходи, я больше трех ночей ждать не буду..." Мишка засмеялся - если не
расстреляют, придет обязательно...
Потом рванули на Тишинку. После рынка долго, часа два стояли в одном
темном дворе на Брестской, Колька обживался в только что купленных
полуботинках сухумского кустарного производства, бостоновых брюках,
куртке-бобочке с клетчатой кокеткой и богатом габардине, наверняка
принадлежавшем до этого какому-нибудь народному из Художественного театра.
Обживаясь, Самохвалов весь передергивался, как от настриженных за шиворот
волос, злобно щерясь, нес стильную одежду в Бога и в каждую пуговицу.
Особую ненависть у него вызвала молния на ширинке не то еще лендлизовских,
не то каким-нибудь борцом за мир завезенных из Стокгольма штанов.
Файка, внешне уже совершенно придя в себя, будто и не с нею было все,
что случилось за прошедшие двое суток, примостившись на приборном щитке
машине, мудрила чего-то с купленными в ближайшем писчебумажном чиночкой и
ластиком - приближала внешность неведомой Резеды на фотке в паспорте к
своей, обнаружив и к этому рукоделию большие способности: теперь с
фотографии смотрело совершенно неопределенное существо, причем никаких
следов подчистки не осталось. Покончив с новым документом, она принялась
за то же дело с другой стороны: сняла в машине шубу, стянула через голову,
не обращая внимания на Мишку и стукаясь о потолок руками, шелковую блузу с
прошвой и, оставшись в сорочке с бретельками, перекрученными на круглых,
без всякого намека на ключицы, плечах, в десять минут одними канцелярскими
ножницами постриглась, срезала косу, уложенную обычно в корону вокруг лба,
из газетных обрывков сварганила папильотки, сгоняла Кольку за бутылкой
пива, которым аккуратно, но щедро смочила сооружаемую прическу, распустив
по машине хлебный запах - и стала вылитая "я у мамы дурочка".
"Комсомольская правда" с руками бы оторвала типаж для очередного
фельетона.
Сам Мишка почти все это время пролежал на вытащенном из багажника
артиллерийском чехле под машиной, вылез оттуда, каким-то чудом почти даже
не замарав рук, и удовлетворенно похлопал "опель" по длинному островерхому
капоту. Затем он долго, с большим количеством технических слов
инструктировал Кольку, и тот в свою очередь полез под автомобиль, вылез
почти сразу же и буркнул:
- Там и десяти минут много, я за пять все сделаю.
Потом поели в машине - по франзольке, по куску чайной и по бутылке
портера на каждого, закурили...
- Мишк, - сказал Колька, не прибавив даже ничего из своих обычных
вспомогательных слов, - Мишка, а ты помнишь, чего Немо подкинул
колонистам?
- А то не помню, - сказал Мишка. - Три ножа со многими лезвиями, два
топора для дровосеков, десять мешков гвоздей...
- ...два пистонных ружья, - подхватил Колька, - два карабина с
центральным боем, четыре абордажные сабли, принадлежности для
фотографирования...
- ...две дюжины рубашек из какой-то особой ткани, с виду похожей на
шерсть, но, несомненно, растительного происхождения...
Они доедали колбасу, допивали пиво и перечисляли припасы, подаренные
таинственным капитаном людям Сайруса Смита, а рядом сидела красавица с
ясными и спокойными синими глазами, а невдалеке у "Голубого Дуная" пели, и
слова неслись в сырых сумерках: "М-моя любовь не струйка дыма..."
- Хватит херню языками молоть, - сказала Файка, - ехай, Мишка...
В зал "Метрополя" они вошли ровно в девять, оркестр отдыхал, высокий
скрипач, известный своим чудным именем и дивным исполнением танца "дойна",
который, как известно, как две капли воды похож на "фрейлехс", сидел за
роялем и, тихонько тыкая в клавиши, играл что-то из польских довоенных
пластинок. По залу плыл дорогой дым и официантские негромкие переговоры.
Сами официанты в засыпанных перхотью и мелким зеленым луком полуфраках
спешили разнести заказы, пока не мешают танцующие. Мэтр с проваленными,
будто чахоточными, горящими щеками, в отличной паре из стального "метро",
не меняя брезгливого выражения, взял тридцатку, отвел их к столику в углу,
далекому от оркестра, почти не видимому за окружающим центр зала барьером.
Заказали бутылку муската, кофе, "наполеонов", мороженого. Файка собралась
в уборную.
- Не ходи, Файка, - сказал Колька, он сидел на крае стула,
оглядывался, как волк, всем телом, бобочка топорщилась на спине. - Не ходи
никуда одна, и вообще, не шастай. Свои не приштопают, так начальнику опять
какому-нибудь на глаза попадешься...
- Начальники сюда не ходят, - усмехнулась Файка, - они на дачах
Лещенко и Русланову слушают. И зовут меня теперь не Файка, а Резеда, а
Файку мы с тобой утром в печи истопили, а наших здесь еще нет, они раньше
десяти не приходят...
- Не ходи, - Мишка дождался, пока она высказалась, опровергать не
стал - просто приказы. И она осталась. Принесли кофе, мороженое текло в
мельхиоровых вазочках, и струйки варенья расплывались в белой жиже, как
кровь в талом снегу. Оркестр заиграл для начала "Блондинку", потом "Мою
красавицу" - причем, конечно, за половиной столиков при этом затянули "Фон
пер Пшика", - а потом взялся за более новое: из "Судьбы солдата", из
"Серенады". Между столиками уже танцевали, тряслись, положив руки друг
другу на плечи, первые, но не самые отборные танцоры: ребята в как бы
стильных, а на самом деле просто с чужого плеча пиджаках чуть не до колен,
с блестящими от помады прилизанными висками, девочки с модной стрижкой
веночком, но в давно ушедших английских жакетах с плечами и слишком
коротких юбках стиля Марлен Дитрих - в общем, Измайлово, Каляевка,
Сущевский вал, не ближе. Высокий скрипач вышел на край эстрады, повел
мощным носом поверх усиков:
- А теперь дамы меняют кавалеров... одного на двух, многосемейных не
предлагать!..
В зале привычно засмеялись.
- ...Танец с хлопками! - закончил скрипач, оркестр сразу же врезал
"Сан Луи" в невиданном темпе, и Файка, наклонившись к Михаилу, прокричала:
- Пришли! Вон они!
Кристапович оглянулся. Фред, все в том же коричневом пиджаке,
танцевал с какой-то девушкой в широкой юбке до щиколоток - по последней
моде.
- Пойди, отхлопай, - сказал Кристапович Файке. Чуть побледнев, она
пошла к Фреду и его партнерше. - Ты меня прикрывай внимательно, - сказал
Михаил Кольке, - но только руками, не вздумай вытащить здесь пушку
энкавэдэшную, что бы ни было, понял?
Колька мрачно наклонил голову, с первой минуты в ресторане он
нервничал. Файка подошла к паре, демонстрирующей отличный стиль -
сцепленные ладони опущены прямо вниз, правая рука Фреда свободно лежит на
копчике дамы, ноги, тесно прижатые друг к другу, подпрыгивают в идеально
неизменяемом ритме - как метроном - словом, стиль! Файка похлопала, Фред
недоуменно обернулся, Мишка увидел его лицо - да, следы есть, хотя пудры
много - но молодец парень: даже не моргнул. Извиняется перед девицей, та
обиженно идет к дверям - ага, значит, там, в скапливающейся с каждым
очередным модным танцем у входа стильной толпе и вся Фредова компания - а
он сам уже прижал Файку, уже трясется, нащупав ее задницу, как ни в чем не
бывало... И Файка - железные нервы - чуть-чуть тянет, направляет, вот они
уже обошли барьер, вот они уже возле столика...
- Может, присядешь? - встав, Михаил точно оказался лицом к лицу с
Фредом. - Сядь, я тебе твои подотчетные принес.
Фред улыбнулся, глубоко справа блеснула железная фикса.
- Что принес - молодец, но беседовать здесь не будем, здесь люди
танцуют, обжимаются, водку пьют... Я тебя в машине подожду.
Заехали за арку, за углом, встали в глухой подворотне. В
малолитражке, считая с Фредом, было трое. Мишка поставил "опель" рядом,
Колька, сидящий справа, открыл окно, Фред сделал то же.
- В общем, товарищ легавый, предисловий не будет, - Фред говорил
тихо, не поворачивая головы, но внятно. - Дело, которое ты предложил,
народ одобрил, - сидящие сзади при этих словах чуть шевельнулись,
Кристапович покосился на них. Даже в темноте было видно, что не стиляги, а
обычные блатные: из-под коротких полупальтишек - белые кашне, восьмиклинки
на самых макушках. Фред продолжал: - Но есть желание знать, зачем
карающему мечу понадобилось наводить народ в законе на богатую хавиру,
брать какого-то фраера на понтовый шмон - зачем? Вас двое и эта принцесса
цирка - нам, конечно, страх небольшой, вы нас не поверстаете, но если за
вашей лайбой другие шурики-мурики пойдут... Нехорошо, Миша.
- Да, плохой ты мыслитель, - Мишка, закурив, специально долго не
гасил спичку: по идее, то, что говорит Фред, может означать, что как раз
блатные страхуются еще одной командой, человек шесть за колоннами вполне
могло стоять.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18


А-П

П-Я