https://wodolei.ru/catalog/mebel/Triton/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Ребекка собиралась ложиться спать, когда он приехал. Как истая дщерь Евы, делающая из своей красоты профессию, она никогда не ложилась до двух часов ночи, если даже ей решительно нечего было делать, кроме как гадать на картах.
— Как! — сказала она с удивлением. — Вы приехали в такую позднюю пору?
— Моя милая, — отвечал Рокамболь, — возьми перо и пиши, но как можно лучше.
— Это зачем?
— Пиши под мою диктовку то, что я буду тебе сейчас диктовать; оно должно быть непременно одинакового почерка с теми, которые ты уже писала Роллану.
— Отлично, — ответила Ребекка и села к столу, а Рокамболь стал диктовать ей.
На следующее утро Роллан де Клэ встал довольно рано и в особенно веселом расположении духа.
У изголовья его сидел Октав, куря сигару и читая газеты.
— Э-ге! — заметил мальчуган. — Ты теперь уподобляешься Франциску I, когда он спал на пушечном лафете накануне Мариньянской битвы…
— Ты находишь?..
— Еще бы… ты по меньшей мере рыцарь, если уж не король; и никогда в душе рыцаря не царствовало такое безмятежное спокойствие перед битвою.
— Что ты тут говоришь о битвах?
— Как, ты не боишься?
— Чего?
— Графа Артова.
Роллан презрительно пожал плечами. — Во-первых, мой любезный, — сказал он, — я не вижу, почему я должен бояться графа Артова.
— Но ведь… рано или поздно… он все узнает.
— Очень немудрено…
— И вызовет тебя на дуэль.
— Ну так что же! Пусть вызывает!
— Говорят, он страшный человек…
— Все мужчины одинаковы.
— Но ведь он уже убил не одного из своих противников…
— А теперь я убью его, и это будет гораздо оригинальнее и лучше.
— Ты очень мил.
— Ах, милейший, — заметил Роллан с энтузиазмом, — какая это женщина, какой ангел, вчера она ездила к сестре и хотя боялась, что ее муж успеет воротиться, а все-таки заехала ко мне…
В эту минуту позвонили.
— Что, если это сам граф Артов, — подумал Октав. Но его предположение не оправдалось.
Камердинер подал Роллану на подносе письмо.
— От нее! — заметил Роллан вполголоса и, взяв письмо, распечатал его и прочел:
«Мой возлюбленный Роллан!
Пишу к тебе в три часа ночи, пока спит мой тиран и все, меня окружающее.
О, мой небесный ангел, над нашими головами бушует буря, и судьба завидует нашему счастью…»
— О-го, нет ли каких-нибудь новостей? — подумал Роллан.
«Вчера я поступила очень неосторожно, написав тебе собственноручно… безумная я, безумная, ты сказал мне, что сжег мое письмо, но ты не сжег конверта, и он попал в руки графа… муж узнал мой почерк. Он приехал вне себя домой от ярости, когда я только что успела воротиться от тебя… О, я думала, что он убьет меня… однако же у меня достало духу солгать, отпереться от всего, сослаться на случайность, что женские почерки бывают иногда похожи друг на друга…
Наконец он поверил мне, но потребовал от меня, чтобы я написала тебе приглашение на завтрашний вечер к чаю.
Он намерен подсматривать, следить за нами…
Роллан, друг мой, будь же тверд, показывай ко мне равнодушие, как будто ты никогда и не видал меня. Я же со своей стороны клянусь, что моя наивность, осторожность и холодность будут больше чем великолепны. О, мы будем спасены, если ты только будешь столь же тверд, как и я…
Прощай, до завтра… или нет, завтра я буду для тебя чужою, совершенно чужою, — но это только до первого удобного случая, когда мы будем иметь возможность остаться с тобой наедине…
Прощай, я люблю тебя…»
Письмо, разумеется, было без подписи. Роллан, как самый отвратительный фат, подал его Октаву.
— Честное слово, — проговорил Октав, — я охотно отдал бы мисс Элен — мою ирландскую кобылу — за то, чтобы быть завтра вечером у графа Артова. Мне, по правде сказать, очень любопытно знать, как ты будешь вести себя там.
Раздался еще звонок, и камердинер вошел снова с другим письмом.
Оно было запечатано печатью с гербом графа Артова и написано рукою Баккара.
— Какая, право, досада, — заметил опять Октав, — что я не знаком с графом… мне так хочется посмотреть.
Ровно в девять часов вечера виконт д'Асмолль и маркиз де Шамери выехали из Вернэльской улицы в отель графа Артова.
— Откровенно говоря, милый Альберт, —сказал Фабьен дорогою, —если бы я не боялся возбудить подозрения бедного графа, я ни за что бы не поехал к нему и, конечно бы, сослался на мигрень нашей дорогой Бланш.
— Отчего это? — спросил наивно Рокамболь.
— Да очень просто — ехать к графу для меня теперь истинное наказание, а целовать руку его жены — одно постыдное лицемерие.
— Следовательно, по-твоему, не следует никуда и ездить?
— О, ты и не думаешь, как я глубоко верил раскаянию этой женщины, как веровал в нее, как чтил эту высокую добродетель, отделившуюся от грязи, как отделяется алмаз от углерода, и что же, через десять минут мне придется стать с ней лицом к лицу и смотреть на ее раскаявшееся лицо и при этом думать: «Эта женщина — воплощенная ложь!»
— Граф — человек безукоризненный во всех отношениях, — проговорил Рокамболь, — и его жена, вероятно, сумасшедшая, если не любит его…
— И предпочла ему этого болвана де Клэ! — добавил Фабьен с горечью.
Карета остановилась у подъезда. Лакей в графской ливрее с гербами поспешно отворил дверцу кареты и откинул подножку.
Молодые люди поднялись по парадной лестнице и вошли в гостиную.
Эта огромная комната с темными обоями и темными картинами испанской и фламандской школ освещалась только двумя лампами под матовыми шарами, которые стояли на камине. Эти лампы вместе с двумя свечами, горевшими на пианино, распространяли в этой комнате какой-то таинственный полусвет. По простой ли случайности или так было подстроено — но освещение это не позволяло Фабьену и Роллану де Клэ приметить маленькой разницы в лице мнимой и настоящей графини Артовой.
Когда виконт д'Асмолль и Рокамболь вошли к графине, то она сидела около рабочего столика в обществе семи или восьми персон.
Баккара рассказывала герцогу де Шато-Мальи про некоторые особенности русской жизни.
Граф Артов сидел на диване и разговаривал вполголоса с одним из гостей.
Он поспешно встал, услышав доклад о виконте д'Асмолле и маркизе де Шамери, и пошел им навстречу.
— А, милости просим, дорогой Фабьен! — сказал он виконту. — Графиня уже думала, что вы нас забыли и не приедете, а ей очень хочется видеть вас…
— Графиня слишком любезна, — заметил Фабьен и, подойдя к Баккара, поцеловал ей руку.
— Любезный виконт, — сказала она, — вы, как видно, сделали очень много хорошего с прошлого года.
— Я женился, позвольте представить вам моего шурина маркиза де Шамери.
Несмотря на свое обычное хладнокровие и самообладание, Рокамболь слегка вздрогнул; он невольно боялся встретиться со взглядом графини. Но он стоял в тени и к тому же великолепно изменил свою наружность и голос.
Баккара взглянула на него совершенно равнодушно, поклонилась и повернулась к двери, откуда входило совершенно новое лицо.
При виде его, при его имени Фабьен содрогнулся — это был Роллан де Клэ.
Он вошел проворной непринужденной поступью и поклонился графине.
Граф пожал ему руку и тихо сказал:
— Здравствуйте, мой противник в картах, вы очень любезны, что пожаловали к нам.
Роллан взглянул на графа, и ему показалось, что взор его был холоден, как клинок шпаги, и несмотря на то, что он был храбр, ему вдруг сделалось страшно, и его тайный страх укрепил в нем решимость согласоваться с секретными наставлениями полученного утром письма. Он поклонился графине и, сказав ей какой-то уже давно избитый комплимент, отошел в сторону.
— Эта женщина обладает редкою и наглою смелостью! — подумал Фабьен.
— Я трепещу, — шепнул ему на ухо Рокамболь, — чтобы Роллан не наделал каких-нибудь глупостей!
В десять часов подали чай, и разговор сделался общим. Роллан смотрел украдкою на графиню и думал:
— Удивительно, она еще никогда не была так прекрасна, она прекраснее, моложе и гораздо изящнее в обращении, чем была вчера. И если подумать, что все это делается единственно для меня!..
Заговорили о путешествиях.
Графиня была очень весела: она рассказала про свое пребывание в Гейдельберге, несчастное приключение на водах Неккара и героизм Роллана, бросившегося в воду спасать ее.
Во время этого рассказа Роллан слегка покраснел и смутился под холодным взглядом графа… Но граф знал, что он писал любовные письма к его жене, и, следовательно, мог приписать этой причине его смущение. Впрочем, Роллан безукоризненно соблюдал приличие и сдержанность: он не подходил близко к графине, не старался сесть около нее и даже целых два часа терпеливо играл в вист.
В полночь Фабьен, сидевший почти все время как на иголках, стал собираться домой. Он подошел к Роллану и шепнул ему:
— Пойдем, умоляю тебя, ради нашей дружбы. Роллан, не возражая, встал с места и взялся за шляпу. За исключением двух английских офицеров, все гости уже разъехались, оставались также Рокамболь, Роллан и Фабьен.
Между тем как граф прощался с гостями, Роллан поцеловал руку графини и шепнул ей:
— Видите, графиня, я в точности исполнил ваше приказание.
Затем он поклонился и ушел, оставив Баккара в недоумении: что он хотел ей этим сказать и какие могла она отдавать ему приказания.
Она тщетно старалась объяснить себе эти слова, когда ей, наконец, пришло в голову, что Роллан, не отказываясь от роли вздыхателя, хотел, вероятно, намекнуть ей, что догадывается, по каким причинам она не приняла его в Гейдельберге, и таким образом приписывал рыцарскую заслугу своей сдержанности.
— Ну, — сказала она мужу, когда они остались вдвоем, — какое впечатление произвел на тебя сегодняшний вечер, мой дружочек?
— Я нахожу, что мы вчера совершенно напрасно оклеветали Роллана и что я был, вероятно, очень смешон, когда взбесился на тебя за сходство почерков.
— Следовательно, ты не ревнуешь больше? — спросила, смеясь, графиня.
— О, конечно, нет, и ты лучшая из женщин, если прощаешь меня.
Граф почтительно поцеловал руку своей жены и вышел в свой кабинет.
На другой день после этого, около полудня, граф Артов поехал верхом в Булонский лес. За ним следовал нарядно одетый слуга.
Объехав озеро и Прэ-Камелан, граф почувствовал жажду и, пришпорив лошадь, помчался к Арменонвильскому павильону. Доехав до него, граф сошел с лошади и, войдя в одну из отдельных беседок, спросил себе мороженого.
В соседней с ним беседке разговаривали два человека. Конечно, граф и не подумал бы прислушиваться к их разговору, если бы он не узнал голоса одного из них, Октава, которого граф видел накануне в клубе.
И граф невольно стал прислушиваться.
— Честное слово, — говорил Октав, — мне очень хотелось быть вчера на вечере у графа Артова.
— Роллан, должно быть, был недурен, — отвечал его собеседник. Его голос был незнаком графу.
Он невольно содрогнулся.
— Но, — продолжал Октав, — я не видел его сегодня утром, и, кажется, все обошлось благополучно.
— Что все?..
— Но ведь Роллан был скромен, вежлив, сдержан и вообще вел себя вполне тактично.
— Но это его роль.
— Графиня тоже показала полное равнодушие, так что ни один мускул не дрогнул на ее лице.
При этих словах холод охватил сердце графа, и он чуть не разбил блюдечко, которое держал в руке… однако он сдержал себя и, побуждаемый желанием узнать правду, стал опять прислушиваться…
— Честное слово, — продолжал между тем Октав, — только женщины и могут иметь «чело, никогда не краснеющее», как это говорит достопочтенный Жан Расин.
— Это верно, они больше мужчин умеют управлять собой.
— А графиня, по словам Роллана, была просто восхитительна. Она притворилась, что видит его в первый раз, и едва говорила с ним.
— Однако уверен ли ты, что Роллан не хвастает?
— Да.
— И его на самом деле любят?
— Конечно.
— Ты видел у него когда-нибудь графиню?
— Нет, но я видел ее в опере.
— С ним?
— Да.
— Она была без вуали?
— Нет, но она сняла ее потом в ресторане.
При этих последних словах у графа на лбу выступил холодный пот.
— К тому же, — продолжал Октав, — я наперсник Роллана; он показывает мне все ее письма. Я ведь первый узнал, что графиня принимала его в Пасси. Наконец, я был вчера утром у Роллана, и при мне принесли письмо…
— От графини?
— Разумеется. В этом письме графиня предупреждала его, что он получит другое, которое будет приглашением на чай.
Граф чуть не вскрикнул при этих словах.
— Только ты, конечно, понимаешь, — продолжал Октав, — что одно второе письмо было написано рукою графини.
— Первое, как и все остальные, рукою ее горничной. Баккара чересчур осторожна.
— Но ведь Роллан рискует в таком случае своей жизнью.
— Я говорил ему то же самое.
— Я никогда не видал графа Артова, но знаю достоверно, что он ужасный, неумолимый человек, владеющий великолепно оружием.
— Да, если у него достало духу жениться на Баккара, так надо же иметь такие качества, потому что…
Октав не успел договорить, ему послышался дикий вопль, и когда он поднялся со своего места, то… в дверях беседки, где он сидел, стоял сам граф Артов.
Он был бледнее мертвеца, губы его судорожно подергивались, а глаза горели каким-то особенным огнем.
Он подошел к испуганному Октаву и с необыкновенною силой поставил его на колени.
— Милостивый государь, — сказал он хриплым голосом, — вы, вероятно, узнали меня — я граф Артов — тот самый, над честью которого вы издевались целый час. Я мог бы тотчас же убить вас — даже без всякого оружия… но вы еще ребенок, у вас, может быть, есть мать, которая любит вас, и я оставляю вам жизнь… я прощаю вас, но только с одним условием.
В этот момент граф был положительно страшен и так величествен, что обоих юношей объял ужас. Октав, дрожа как осенний лист, пробормотал какое-то извинение.
Граф поднял его и сказал:
— Милостивый государь, вы должны поклясться мне, что воротитесь немедленно домой, не будете целые сутки никуда выходить и не увидитесь с Ролланом де Клэ.
— Клянусь!.. — прошептал Октав.
— Помните, что если вы не сдержите этой клятвы, то я убью вас… хотя мне нужна не ваша жизнь… но его…
И, сказав это, граф вышел.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20


А-П

П-Я