https://wodolei.ru/catalog/kuhonnie_moyki/Blanco/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Баккара отправилась к Серизе Роллан в дорожном платье.
Сестры крепко поцеловались, и вслед за тем Леон сказал графине:
— Я видел доктора-мулата.
— Ну, и что же? — спросила Баккара с нетерпением.
— Он ждет вас.
— Поедем, — сказала она с живостью, — поедем скорей!
Сестры сели в карету и с быстротой молнии примчались во двор отеля, где в нижнем этаже жил доктор Самуил Альбо.
Сериза уже сообщила ему, с какой целью желала видеть его графиня Артова, к тому же помешательство графа наделало столько шуму в Париже, что доктор уже знал об этом.
Графиня и Сериза Роллан вошли в кабинет.
— Милостивый государь, — проговорила Баккара, — я прибегаю к вам подобно всем тем, которые, блуждая долгое время во мраке, обращаются к свету.
— Вы, вероятно, пожаловали ко мне посоветоваться о вашем супруге? — спросил доктор.
— Вы не ошиблись. О, вылечите моего мужа, и признательность моя к вам будет беспредельна!
— Я ничего не могу обещать вам, графиня, до тех пор, пока не увижу пациента и достоверно не узнаю причину его помешательства.
— Оно проявилось мгновенно.
— В чем оно состоит?
— Граф воображает себя человеком, с которым дрался на дуэли.
Затем Баккара сообщила ему все мельчайшие подробности, уже известные читателю, и наконец упомянула о сэре Эдварде, английском моряке, прибавив, что тот считает графа отравленным.
Мулат слушал графиню, нахмурившись, но, когда она упомянула о сэре Эдварде, он вдруг встрепенулся и проговорил:
— Графиня, помешательство причиняется от двух различных ядов: один из них — белладонна — производит помешательство несерьезное и легко излечимое, другое происходит от индийского яда dutroa.
— О! Кажется, так называл его и сэр Эдвард.
— Но ведь ваш супруг никогда не бывал в Индии? — Никогда.
— Яд этот действует спустя несколько часов после приема. Поэтому если допустить мнение сэра Эдварда, то нужно предположить, что графа отравили в ночь накануне дуэли.
— Нет, — проговорила Баккара решительно, — он ночевал тогда у герцога де Шато-Мальи!
— У герцога де Шато-Мальи?
— Должно быть, потому, что он был его секундантом, впрочем, я узнаю у герцога…
— Но ведь он умер вчера вечером, графиня.
— Умер? Герцог? — вскричала она. — Герцог де Шато-Мальи?
— Да, — отвечал флегматично доктор и подал графине газету, в которой она прочитала следующий некролог:
«Вчера в девять с половиною часов вечера скончался после кратковременной болезни герцог де Шато-Мальи, тридцати лет от роду. Вместе с ним угасла одна из древнейших фамилий французского дворянства».
— Вам не известно, от какой болезни он умер? — спросила Баккара в сильном волнении.
— От карбункула, которым заразился от своей лошади.
Некоторое время графиня сидела, как уничтоженная.
— Я полагаю, — проговорил снова доктор, — что мнение сэра Эдварда относительно вашего мужа справедливо.
— Вы думаете?
— Dutroa растет на Яве, и образчики его в Европе весьма редки: их можно найти только у таких людей, как я.
— А у вас он есть?
— Я привез его сюда совсем немного и убежден, что во всем Париже его нигде больше нет.
— Нельзя знать, — проговорила Баккара, охваченная каким-то предчувствием. — Быть может, у вас похитили несколько его зерен?
— Это немыслимо, графиня, в эту комнату, кроме меня и моего слуги, к которому я питаю полнейшее доверие, никто больше не входит.
Говоря это, доктор устремил внимательный взор на баночку, в которой лежал красный порошок.
— Почем знать, — повторила опять Баккара с волнением.
— Боже мой! — возразил вышедший из терпения доктор. — Если хотите, я могу проверить, потому что у меня в точности записано название и количество всех находящихся у меня ядов.
Он взял с полки книгу и начал ее перелистывать.
— Вот, смотрите, — обратился он к графине. — «Dut-гоа, порошок из корня яванского растения, красного цвета. Номер баночки 45. Вес баночки 45. Вес баночки равняется на гектограмм весу порошка в 75 граммов».
Доктор взял баночку и положил ее на маленькие весы. И тут же вскрикнул от удивления и испуга: не хватало шестнадцати граммов.
— Меня обокрали! — вскричал он.
Он побледнел. В продолжение нескольких секунд они смотрели друг на друга безмолвно, в страхе, как будто над головами их разразился громовой удар.
Доктор стоял с минуту, как пригвожденный к месту. Его обокрали! Но когда? Каким образом? Мог ли он обвинять своего камердинера, служившего у него более двадцати лет?
Никогда не выходил он из кабинета, не заперев двойным оборотом ключа ящик с ядами, а замок этого ящика был образцовым произведением одного из знаменитых фабрикантов. Сломать его было невозможно.
Украсть порошок dutroa у доктора можно было только в таком случае, если бы ключ оставался в замке ящика, дверь не заперта, а доктора не было дома.
Соединение этих трех обстоятельств казалось невозможным Самуилу Альбо, и он как-то бессмысленно смотрел на графиню. Потом он сильно дернул за шнурок.
Вошел слуга англоиндиец, лет шестидесяти, два раза спасавший жизнь своему господину. Доктор верил его преданности, как верят божьему свету или математическому закону, а между тем, указав теперь рукой на ящик, он сказал строго:
— Юнг, вам известно, что находится в этом ящике, не правда ли?
— Да, господин, смертельные порошки.
— Ну, так у меня украли несколько зерен одного из этих порошков, причинив этим несчастье.
— Это невозможно! — вскричал слуга, и голос его звучал так искренно, что нельзя было сомневаться в его невиновности.
— Видите, графиня, — проговорил доктор, обращаясь к Баккара.
— О, я не обвиняю его, — ответила она.
Мулат посмотрел на Юнга и сказал ему ласково:
— Послушай, мой друг, припомни все хорошенько.
— Я готов, господин.
— Не приходил ли кто сюда без меня, с месяц назад?
— Никто.
— Не замечал ли ты, что я забыл ключ в замке этого ящика?
— Никогда.
— Уверен ли ты?
— Даю голову на отсечение, — отвечал слуга.
— Не принимал ли я здесь кого-нибудь подозрительного? Не оставлял ли одного?
При этом вопросе индиец вскрикнул.
— Господин, я вспомнил, — сказал он с живостью.
— О чем?
— Сюда приходил мужчина. Он оставался здесь.
— Со мной?
— С вами и без вас, когда вы поспешили оказать помощь лакею, которого сшибла с ног карета.
— Ах, в самом деле! У меня сидел тогда гость. Мы разговаривали, как вдруг отворяется дверь и входят два человека, прося помощи доктора.
— Кто же были они? — спросила графиня с тоской.
— Не знаю. Я пошел с ними, оставив здесь на несколько минут своего гостя. Но случай был несерьезный: какого-то лакея сшибла с ног карета, и он даже не ушибся, а только испугался. Я воротился к гостю. Ящик был заперт.
— Кто же был этот гость?
— О, нет, невозможно! — вскричал доктор. — Это дворянин, человек честный, — словом, маркиз де Шамери.
— Шамери! — воскликнула графиня, — да ведь это шурин виконта д'Асмолля, изящный молодой офицер английской морской службы!
— Да, он самый, графиня.
— О, вы можете подозревать кого угодно, только не его, доктор!
— Ваша правда. А между тем, — пробормотал мулат, припоминая понемногу свой разговор с маркизом де Шамери, — между тем, графиня…
— Что же?
— Я припоминаю, что в то самое время, как меня потребовали, мы с маркизом разговаривали об этом самом яванском яде, который причиняет сумасшествие. Я помню даже, что маркиз, сделав мне множество вопросов о действии этого яда и о времени, какое для этого потребно, изъявил, наконец, желание посмотреть порошок.
— И вы ему показали?
— Пальцем, в ящике.
— Но ведь это какой-то ужасный сон, нелепый и невозможный, милостивый государь! — пробормотала графиня вне себя.
— Ничего нет невозможного, графиня, — ответил доктор серьезным тоном, — и, если верить моим подозрениям…
— Ну, что же? Договаривайте, сударь!
— Если порошок украден, так только маркизом. Если графа отравили, так отравил его маркиз!
Доктор произнес эти слова таким убежденным тоном, что Баккара содрогнулась.
— Впрочем, графиня, — добавил он, — если супруг ваш действительно сошел с ума от той причины, на которую мы думаем…
— О, — перебила его Баккара с живостью. — Скажите мне, что вы вылечите его!
— Вылечу, графиня, клянусь вам, — ответил доктор торжественно.
Баккара радостно вскрикнула и сложила руки, чтобы поблагодарить Бога.
— Графиня, — прибавил доктор, — поезжайте домой и веруйте, во-первых, в Провидение, а затем — в искусство, которым оно наделило меня, чтобы врачевать моих ближних. Я буду иметь честь явиться к вам завтра в полдень, увижу графа, осмотрю его, и, если он в самом деле окажется отравленным, Бог поможет нам отыскать виновника!
— Прощайте, доктор, до завтра, — пробормотала расстроенная графиня и, сев с сестрой в карету, сказала: — Нет! Это невозможно! Я знаю виконта д'Асмолля, это — отличное сердце, рыцарская душа, и все те, кто соединен с ним узами родства, должны быть таковыми же. Шамери не могут быть отравителями!
— О, — проговорила в свою очередь Сериза. — Все это так ужасно, что напоминает мне адскую гениальность сэра Вильямса!
При этом имени графиня содрогнулась. Но вскоре на губах ее показалась улыбка.
— Ты с ума сошла! — сказала графиня. — Сэр Вильямс умер, и поэтому он не может вредить нам.
— Бульвар Бомарше! — крикнула она лакею, захлопнувшему дверцы кареты.
Баккара отвезла сестру, затем воротилась к себе домой.
— Граф еще не ложился? — спросила она, выходя из кареты и увидав свет в окнах гостиной.
— Его сиятельство легли уже два часа назад, — отвечал слуга.
— Стало быть, это доктор.
— Никак нет, это какие-то господин и дама, настоятельно требовавшие сегодня же видеться с вашим сиятельством.
— Как их фамилия? — спросила изумленная Баккара.
— Не знаю-с. Но, кажется, я уже видел этого господина здесь.
— А дама?
— Лицо ее закрыто густой вуалью. Но она высокого роста и, кажется, молодая.
Баккара не дослушала. Она поспешно взошла на крыльцо и затем в гостиную, где ждали ее Роллан де Клэ и Ребекка.
При шуме отворявшейся двери Ребекка, вуаль которой была уже откинута назад, встала, и обе молодые женщины очутились лицом к лицу. Графиня вскрикнула и отшатнулась, как окаменелая, до такой степени поразило ее сходство этой женщины с нею. Но в эту самую минуту
Роллан, которого она прежде не заметила, подошел и смиренно преклонил перед нею колени. Тут графиня поняла все.
— Встаньте, милостивый государь! — сказала она ему. — Встаньте, теперь я все понимаю.
Но Роллан не вставал. Тогда графиня измерила Ребекку высокомерным взглядом.
— Кто вы такая? — спросила она. — Вы, укравшая мое лицо, мой рост, мои приемы, мой голос и даже мое имя? Кто вы такая?
Ребекка выдержала сверкающий взор графини и, выпрямляясь, в свою очередь, нахально посмотрела на нее.
— Вам угодно знать, кто я? — проговорила она.
— Да, угодно, — ответила надменно графиня.
— Я дочь вашего отца, меня зовут Ребекка.
— Сестра моя! — воскликнула Баккара.
В голосе ее звучало столько души и глубокого сострадания, что закаленное сердце Ребекки затрепетало.
— Сестра моя! — повторила Баккара в порыве сострадания. — О! Я теперь понимаю. Да, вы моя сестра. Да, да, я помню, как однажды отец, держа меня за руку, переходил со мной Бастильскую площадь. Мне было года четыре. К нам подошла женщина, ведя за руку такую же белокурую девочку, как я. Не знаю, что говорила она отцу, я ничего тогда не понимала, но помню, что она плакала, а отец оттолкнул ее.
— То была мать моя! — сказала Ребекка дрожащим голосом. — А ребенок — я. И с того самого дня я, дитя любви, дитя позора, покинутое всеми, даже самим Богом, я всегда помнила о вас, законной дочери моего отца. С того самого дня я возненавидела вас глубокой зверской ненавистью, которая заставила меня сделать вам столько зла. Ненавистью непримиримой, как я думала. Но ее нет уже в моем сердце, она уступает место раскаянию с той минуты, как вы сказали мне: «Сестра моя!»
В голосе Ребекки слышались слезы, она тоже преклонила колени перед графиней Артовой и поцеловала ее руку.
Благородное сердце Баккара было тронуто. Покаявшаяся и обновленная грешница протянула руку грешнице кающейся и сказала ей:
— Встань, сестра моя! Я прощаю тебя.
Затем, обратившись к Роллану де Клэ, она прибавила:
— Вы, вероятно, были обмануты, милостивый государь, потому что вы еще слишком молоды, чтобы быть злым.
— О, верьте, графиня, — вскричал Роллан с искренним раскаянием честного, благородного сердца, — верьте, что у меня достанет сил исправить нанесенный вам вред!
— Я от всего сердца прощаю вас. Вред, нанесенный мне, не значит ничего в сравнении со злом, сделанным благородному и великодушному человеку, которого я люблю до фанатизма и имя которого я ношу. Надо поправить это зло. Надо помочь мне отыскать виновника этой отвратительной интриги, жертвами которой сделались вы и я.
— Вы скажете нам правду, не так ли? — обратился Роллан к Ребекке.
— Скажу все, — ответила она и принялась рассказывать графине Артовой все, что рассказала уже Роллану.
Графиня расспросила все малейшие подробности, все малейшие обстоятельства.
— Но, — сказала она наконец Роллану, дополнявшему по временам рассказ Ребекки каким-нибудь неизвестным ей фактом, — у вас, кажется, был камердинер по имени Батист?
— Был, графиня.
— Он, кажется, уверял вас, что очень дружен с моей горничной?
— Уверял.
— Приносимые им записки…
— Он получал через нее, как говорил мне.
— Где же теперь этот камердинер, наверное, бывший сообщником ваших мистификаторов?
— Обокрал меня и сбежал.
— Когда?
— В тот самый день, когда я должен был выйти на дуэль с графом.
— Это так и должно было случиться. Долго служил он у вас?
— Две недели.
— Кто рекомендовал его вам?
— Один из моих приятелей, де Шамери.
— Шамери! — вскричала Баккара, чувствуя как будто электрическое сотрясение. — Но кто же этот человек? Что я ему сделала?
Схватив Роллана за руку, она прибавила:
— Вы молоды, ветрены, легкомысленны, но все-таки вы, вероятно, честный человек и умеете держать клятву?
— Какова бы она ни была, я сумею сдержать ее перед вами, графиня!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20


А-П

П-Я