https://wodolei.ru/catalog/rakoviny/nad-stiralnoj-mashinoj/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 



Шевек с усилием улыбнулся.

- Ты это помнишь?

- Очень ярко. Для меня этот разговор имел очень большое значение. И
для Таквер и Тирина, я думаю, тоже.

- Ну да? - Шевек встал. В этой комнате от стены до стены было всего
четыре шага, но он не мог устоять на месте.

- Тогда это и для меня имело большое значение,- сказал он, стоя у
окна.- Но здесь я изменился. Здесь что-то не так. А что - не знаю.

- А я знаю,- сказал Бедап.- Это стена. Ты уперся в стену.

Шевек обернулся и испуганно посмотрел на него.

- Стена?

- В твоем случае эта стена, по-видимому,- Сабул и те, кто его
поддерживают в научных синдикатах и в КПР. Что до меня, то я провел в
Аббенае четыре декады. Сорок дней. Достаточно, чтобы понять, что здесь я и
за сорок лет не добьюсь ничего, абсолютно ничего из того, чего хочу
добиться - улучшения преподавания наук в учебных центрах. Если только
здесь не произойдет изменений. Или если я не присоединюсь к врагам.

- К врагам?

- К маленьким человечкам. К друзьям Сабула! К тем, кто у власти.

- Что ты несешь, Дап? У нас нет никаких властных структур.

- Нет? А что дает Сабулу такую силу?

- Не властная структура, не правительство - здесь же не Уррас, в
конце-то концов!

- Да. Ладно, у нас нет правительства, нет законов. Но, насколько я
понимаю, законам и правительствам никогда не удавалось управлять идеями,
даже на Уррасе. Как бы иначе смогла Одо разработать свои идеи? Как смогло
бы одонианство стать всемирным движением? Архисты пытались затоптать его,
но у них ничего не получилось. Идеи нельзя уничтожить, подавляя их. Их
можно уничтожить, только отказываясь замечать их. Отказываясь думать...
отказываясь изменяться. А наше общество поступает именно так! Сабул
использует тебя, где только может, а где не может - не дает тебе
публиковаться, преподавать, даже работать. Правильно? Иными словами, он
имеет над тобой власть. Откуда она у него взялась? Это не официальная
власть - такой не существует. Это не интеллектуальное превосходство - он
им не обладает. Он черпает ее во врожденной трусости, заложенной в сознание
среднего человека. Вот та властная структура, частью которой он является, и
которой он умеет пользоваться. Правительство, в существовании которого
никто не признается, признать существование которого было бы недопустимо, и
которое правит одонианским обществом благодаря тому, что душит
индивидуальный разум.

Шевек оперся ладонями о подоконник и сквозь тусклые отражения в стекле
смотрел в темноту за окном. Наконец он сказал:

- С ума ты сошел, Дап, что ты несешь?

- Нет, брат, я в своем уме. С ума-то людей сводят как раз попытки
жить вне реальности. Реальность ужасна. Она может убить человека. Со
временем и убьет, непременно. Реальность - это боль, ты же сам говорил. Но
с ума людей сводит ложь, бегство от реальности. Именно ложь порождает у
человека желание покончить с собой...

Шевек резко обернулся к нему.

- Но ты же не можешь всерьез говорить о правительстве здесь, у нас!

- Томар, "Определения": "Правительство: узаконенное использование
власти для поддержания и расширения власти"... Замени "узаконенное" на
"вошедшее в обычай" и получишь Сабула, и Синдикат преподавания, и КПР.

- КПР!

- КПР к настоящему моменту стало по своей сути архической
бюрократией.

Через несколько секунд Шевек рассмеялся не вполне натуральным смехом и
сказал:

- Да полно, Дап, это, конечно, забавно, но малость болезненно, не так
ли?

- Шев, тебе никогда не приходило в голову, что то, что аналогическая
модальность именует "болезнью", социальным недовольством, отчуждением, по
аналогии можно назвать также и болью, тем, что ты подразумевал, когда
говорил о боли, о страдании? И что, как и боль, это выполняет в организме
свою функцию?

- Нет! - с силой сказал Шевек.- Я говорил в личном, в духовном
аспекте.

- Но ты говорил о физическом страдании, о человеке, умиравшем от
ожогов. А я говорю о духовном страдании! О людях, которые видят, как
напрасно пропадает их талант, их работа, их жизнь. О том, как умные и
талантливые подчиняются тупицам. О том, как зависть, жажда власти, страх
перед переменами душат силу и мужество. Пер емена есть свобода, перемена
есть жизнь - существует ли что-нибудь более важное для одонианского
мышления, чем это? Но ведь больше ничего и никогда не меняется! Наше
общество больно. Ты это знаешь. Ты болен его болезнью. Его самоубийственной
болезнью!

- Хватит, Дап. Брось.

Бедап больше ничего не сказал. Он начал методически, задумчиво грызть
ноготь на большом пальце.

Шевек снова сел на спальный помост и уронил голову в ладони. Оба долго
молчали. Снег перестал. Сухой, темный ветер бился в окно. В комнате было
холодно; оба юноши сидели в куртках.

- Вот смотри, брат,- сказал наконец Шевек.- Индивидуальное
творчество подавляет не наше общество. Его подавляет бедность Анарреса. Эта
планета не рассчитана на то, чтобы обеспечивать существование цивилизации.
Если мы не станем помогать друг другу, если мы не будем отказываться от
своих личных желаний ради общего блага, то ничто, ничто на этой бесплодной
планете не сможет нас спасти. Наша единственная возможность выжить -
людская солидарность.

- Солидарность, да! Даже на Уррасе, где еда с деревьев в рот падает,
и то Одо говорила, что единственная наша надежда - людская солидарность.
Но мы эту надежду предали. Мы позволили сотрудничеству превратиться в
повиновение. На Уррасе правит меньшинство. Здесь, у нас, правит
большинство. Но все равно это правительство! Социальное сознание перестало
быть живым, оно превратилось в машину, в машину власти, управляемую
бюрократами!

- Ты и я могли бы вызваться, и через несколько декад получить
назначение в КПР. Разве это превратило бы нас в бюрократов, начальников?

- Шев, дело не в людях, которых назначают в КПР. Большинство из них
похоже на нас. Даже слишком похоже на нас. Наивные, с добрыми намерениями;
и это не только в КПР. Это - всюду, на всем Анарресе. В учебных центрах, в
институтах, на рудниках, на консервных заводах, на рыбозаводах, на
сельскохозяйственных и научно-исследовательских станциях, на фабриках, в
узкопрофильных общинах - всюду, где функция требует умелой работы и
стабильности. Но эта стабильность дает простор авторитарному импульсу. В
первые годы Заселения мы помнили об этом
и остерегались этого. Тогда люди умели очень тонко отличать управление
работой от управления людьми. Они делали это так хорошо, что мы забыли, что
в людях желание доминировать так же центрально, как импульс к взаимопомощи,
что его надо тренировать в каждом человеке, в каждом новом поколении. Никто
не рождается одонианином, как никто не рождается цивилизованным! Но мы об
этом забыли. Мы больше не воспитываем людей для свободы. Воспитание, самый
важный вид деятельности социального организма, стало негибким,
нравоучительным, авторитарным. Ребятишек учат зазубривать и повторять, как
попугаев, слова Одо, как будто бы это законы - предел кощунства!

Шевек замялся. Ему так часто приходилось испытывать на себе такое
воспитание, о котором говорил Бедап,- и ребенком, и даже здесь, в
Институте - что ему нечего было возразить Бедапу.

Бедап, почувствовав, что берет верх, настойчиво продолжал:

- Не думать самому всегда легче. Найти симпатичную надежную иерархию
и пристроиться в нее. Ничего не менять - не рисковать, что тобой будут
недовольны, не сердить своих синдиков. Всегда самое легкое - позволить
править собой.

- Но это же не правительство, Дап! Любой бригадой или синдикатом
управляют специалисты и опытные работники; они лучше всех знают свое дело.
В конце концов, работу же надо выполнять! Что касается КПР - да, оно могло
бы стать иерархией, властной структурой, если бы оно не было организовано
так, чтобы воспрепятствовать именно этому. Посмотри, как оно построено!
Добровольцы, которые выбираются по жребию; год обучения; потом четыре года
работаешь; потом выбываешь. Никто бы не мог получить власть, в архическом
смысле, при такой организации и всего за четыре года.

- Некоторые остаются больше, чем на четыре года.

- Советники? Но они не имеют права голоса.

- Не в праве голоса дело. Есть люди за кулисами.

- Ай, брось! Это уж чистая паранойя! За кулисами - каким образом? За
какими кулисами? Каждый может придти на любое заседание КПР, а если он -
синдик, которого затрагивает рассматриваемый вопрос, то он может
участвовать в прениях и голосовать! Ты что, хочешь мне внушить, что у нас
здесь есть политики?

Шевек страшно разозлился на Бедапа; его торчащие уши ярко покраснели,
он почти кричал. Было уже поздно, в бараках напротив не светилось ни одно
окно. Десар из 45-ой комнаты постучал в стенку, чтобы не шумели.

- Я говорю то, что ты и сам знаешь,- сказал Бедап, очень понизив
голос.- Что в действительности в КПР командуют такие, как Сабул, причем
командуют из года в год.

- Если ты это знаешь,- хриплым шепотом обвинил его Шевек,- почему
же ты не заявил об этом публично? Почему ты не созвал в своем Синдикате
Критическое Заседание, если у тебя имелись факты? Если твои идеи не
выдерживают публичного обсуждения, то я не желаю шептаться о них по ночам.

Глаза у Бедапа сделались совсем маленькими, как стальные бусинки.

- Брат,- сказал он,- ты самодовольный ханжа. И всегда таким был.
Высунь ты раз в жизни голову из своей собственной паршивой чистой совести и
оглянись вокруг! Я пришел к тебе и шепчусь, потому что знаю, что могу тебе
доверять, черт бы тебя побрал! С кем я еще могу разговаривать? Что я, хочу
кончить, как Тирин, что ли?

- Как Тирин? - Шевек был так поражен, что заговорил громко. Бедап
показал ему на стенку, чтобы он был потише.

- А что такое с Тирином? Где он?

- В Приюте, на острове Сегвина.

- В Приюте?

Бедап, сидя боком на стуле, подтянул колени к подбородку и обхватил их
руками. Теперь он говорил тихо, неохотно.

- Тирин через год после твоего отъезда написал пьесу и поставил ее.
Она была смешная... чудная... ну, ты же знаешь его манеру.- Бедап
взъерошил рукой свои жесткие рыжеватые волосы, так что косичка
расплелась.- Дураку она могла бы показаться анти-одонианской. А дураков
много. Поднялся шухер. Ему объявили порицание. Публичное порицание. Я
раньше никогда этого не видел. Все приходят на собрание твоего синдиката и
тебя отчитывают. Раньше это делали, чтобы осадить бригадира или
администратора, если он слишком раскомандуется. А теперь это делается
только для того, чтобы запретить человеку мыслить самостоятельно. Ох, и
мерзко же это было. Тирин не выдержал. По-моему, у него от этого
действительно крыша малость поехала. После этого он стал считать, что все
- против него. Он стал слишком много разговаривать, и все с горечью. Не
безрассудно, но всегда с горечью, всегда критически. И притом с кем угодно.
Ну, вот, окончил он Институт, получил квалификацию преподавателя и попросил
назначение. И получил. В дорожно-ремонтную бригаду на Южный Склон. Он это
назначение опротестовал, как ошибочное, но РРСовские компьютеры повторно
выдали то же самое. Так что он поехал.

- Сколько я с Тиром был знаком, он на открытом воздухе никогда не
работал,- перебил Шевек.- С десятилетнего возраста. Он всегда исхитрялся
получать какую-нибудь канцелярскую работу. РРС поступило по справедливости.

Бедап его не слушал:

- Что уж там случилось, я точно не знаю. Он мне писал несколько раз,
и каждый раз оказывалось, что его опять перевели. Каждый раз на физическую
работу, в маленькие отдаленные общины. Потом он написал, что бросает работу
по назначению и возвращается на Северный Склон, чтобы повидаться со мной.
Но так и не приехал. И писать перестал. В конце концов я его разыскал через
Аббенайскую Картотеку Рабочей Силы. Мне прислали копию его карточки и
последняя запись в ней была просто: "Терапия. Остров Сегвина". Терапия! Он
что, убил кого-нибудь? Изнасиловал? А за что, кроме этого, отправляют в
Приют?

- В Приют вообще не отправляют. Человек сам просит, чтобы его туда
направили.

- Ты мне это дерьмо на уши не вешай,- с внезапной яростью сказал
Бедап.- Не просился он туда! Они его сначала с ума свели, а потом туда
отправили. Я про Тирина говорю, про Тирина, ты его вообще-то помнишь или
нет?

- Я его еще раньше тебя знал. Что такое, по-твоему, Приют - тюрьма,
что ли? Это - убежище. Если там есть убийцы и люди, постоянно бросающие
работу, то потому, что они сами туда попросились, там на них ничто не
давит, и возмездие им там не грозит. Но кто эти люди, о которых ты все
время говоришь: "они"? "Они" его свели с ума, и так далее. Ты хочешь
сказать, что вся наша социальная система плоха, что, в сущности, "они" -
преследователи Тирина, твои враги - что "они" - это мы, наш социальный
организм?

- Если ты можешь отмахнуться от Тирина, считая его отказчиком от
работы, то мне с тобой, пожалуй, больше не о чем говорить,- ответил Бедап,
скорчившийся на стуле. В его голосе слышалась такая неприкрытая и простая
печаль, что праведный гнев Шевека мгновенно прошел.

Некоторое время оба молчали.

- Пойду-ка я лучше домой,- сказал Бедап, с трудом распрямил затекшие
ноги и встал.

- Отсюда час ходу. Не валяй дурака.

- Да я подумал... Раз так...

- Не дури.

- Ладно. Где здесь сральня?

- Налево, третья дверь.

Вернувшись Бедап сказал, что ляжет на полу, но так как половика не
было, а теплое одеяло было только одно, то Шевек, не утруждая себя поисками
других слов, назвал эту идею дурацкой. Оба они были мрачны и раздражены;
злы, как будто дрались, но не всю злость рассеяли этой дракой. Шевек
раскатал матрац, и они легли. Когда лампу выключили, в комнату вошел
серебристый мрак, полутьма городской ночи, когда на земле лежит снег, и
свет слабо отражается от земли вверх.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39


А-П

П-Я