Брал кабину тут, суперская цена 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Страшновато ночью в поле. В доме тоже какие-то шорохи. Мыши? Тараканы?… Тараканов Ознобишин не приметил. Черти?… Черти и есть, завтра он всех чертей выпустит!Просыпается на рассвете, но хозяева уже встали.— Доброе утро.— Рукомойник в сенях.Подают ручник из тончайшего домотканого полотна.— Завтракать…— А сами?— Мы позавтракали.Как же это он так заспался?Сейчас бы картошечки с молочком да с хлебцем…Но тут не вмешаешься. Садись и не чинись, угощайся тем, что дадут, а хозяйка расстаралась: на одной тарелке блины, на другой тарелке блины, гора блинов, а к ним и маслице топленое, и сметанка, и творожок, и лучок поджаренный, и шкварки свиные…— Куда мне столько?— Кушайте, кушайте.Сам Васютин деликатно присел на краешек лавки, спросит о том, спросит о сем, и между прочим:— Хлеб искать будете?— Наоборот.Васютин не понимает, но успокаивается, не за хлебом — и то ладно, значит, спокойно можно отсеяться.Тут дверь хлоп, хлоп — Сосняков.— Здоров…Не поймешь кому — хозяевам, Ознобишину? Мало приветлив Иван Сосняков. Он человек дела.— Ты чего с вечера не зашел?Это уже прямой упрек Ознобишину.А Слава самому себе не признается, всякий раз он рад отложить встречу с Иваном.В ответ пошутил:— Утро вечера мудренее.Его собеседник суров.— Для дураков и лентяев.— Может, позавтракаешь со мной?Ответа Слава не дождался.Но надо видеть Соснякова! Углы губ опущены, глаза прищурены, ноздри подрагивают… Полное презрение!— Собирайся, пойдем.Славушка отодвинул тарелку. Не до блинов! Накинул полушубок, заторопился.— Кулацкими блинами угощаешься?И ведь прав Сосняков. Приезжее начальство останавливается у кулаков, это вроде контрибуции, и все-таки лучше подальше от этих блинов.Сосняков не собирается тратить время попусту:— Зачем приехал?— Посевная. Семена раздавать.Сосняков удивлен:— Тебя послали уполномоченным?— Прежде всего я собирался обратиться к тебе, Иван. Зерна мало, есть решение снабдить бедняков и поддержать кое-кого из середняков. Ты ведь всех здесь знаешь. Надо бы списочек составить, а то уплывет зерно…— А чего составлять? — хитрая улыбочка шевельнула узкие губы Соснякова. — У меня все на учете. Знаю, у кого хлеб спрятан. Уполномоченные не столько ищут, сколько речи говорят!Дом князей Корсунских снаружи изменился мало, но внутри уже все выглядит иначе, занятия идут полным ходом, гостиные и спальни переоборудованы в классы, из-за дверей несется гул голосов, можно подумать, что в этом доме всегда помещалась школа.— Комсомольская ячейка теперь тоже здесь, — Сосняков пытливо смотрит на Ознобишина. — Кстати, ты на бильярде умеешь играть?Слава пожал плечами:— Не приходилось…Для комсомольской ячейки Сосняков приспособил бывшую бильярдную, но бильярдный стол оставили, только сдвинули к стене.Ознобишину теперь понятно, почему он заинтересовался бильярдом.— Я тоже еще не умею, — сказал Сосняков. — А говорят, полезная игра. Развивает глазомер, меткость. Нам бы инструктора сюда, обязали бы всех комсомольцев учиться.Ознобишин не стал спорить.— Давай свои списки.Две школьные тетрадки исписаны каллиграфическим почерком. Все село на учете. «Бедняки. Середняки мал. Середняки кр. Кулаки». «Мал» — маломощные, «кр» — крепкие. Бухгалтерия!Тут появился Жильцов, держится рукой за рыжую бороду, заискивающе заглядывает Ознобишину в глаза.— Вы к нам от волисполкома, Вячеслав Николаевич? Семена делить?Откуда ему известно? Слава сказал об этом одному Соснякову.— Ключи от амбара при тебе, Савелий Тихонович?— В Совете.— Пошли за ключами.Амбар на двух замках, ключ от одного в волисполкоме, от другого в сельсовете.Такая мера предосторожности, изобретение Данилочкина, обеспечивает полный контроль.— По хозяйствам делить будете или как?— По классовому принципу, Савелий Тихонович, — беднякам и маломощным середнякам.— А остальным?— А остальные вывернутся. Пошарят у себя по сусекам.Зашли за ключами в сельсовет, там мужиков полным-полно, притихли, молчат, слух о приезде уполномоченного обошел уже все село.— Семена делить?— Семена.— А кому?Кто-то подал голос:— Кому есть нечего, тем и дадут, сожрут, а сеять как бог даст.Жильцов подал ключи, списки домохозяев.Ознобишин решил прихватить с собой еще двух-трех мужиков.— Кому, мужики, доверяете? Хочу пройти по домам. Называйте.— Селиверстыча.— Васютина Павла Григорьевича.— Не возражаете, мужики?— А когда хлеб делить?— Пожалуй, завтра с утра…Ознобишин — от дома к дому, Сосняков от него ни на шаг, Жильцов и двое доверенных чуть позади.Поднимались на крыльцо, заходили в избу, здоровались, — Ознобишин пытливо вглядывался в хозяев, в детей.— Савелий Тихонович, как тут?— Пуда четыре наскребут.Одним глазом в список Жильцова, другим в тетрадь Соснякова. Сосняков безошибочно определил достаток каждой семьи, его классовый подход строг, но справедлив.В богатые избы заходили мимоходом, да и владельцы их не слишком, видно, рассчитывали на помощь со стороны, посев в этих хозяйствах обеспечивали хитроумно укрытые от чужих глаз мешки с отборным зерном.Вот и еще одна такая богатая изба, кирпичная, под железом, с крыльцом, украшенным деревянной резьбой.— Борщевы. Самое что ни на есть кулачье, — небрежно поясняет Сосняков. — О самом хозяине ни слуху ни духу, с деникинцами ушел…К Борщевым Ознобишин зашел ради проформы.Хозяйка упирается в стол тонкими пальцами, за юбку держится девчушка лет семи, а позади еще трое погодков.Ознобишина поразил землисто-белый цвет их лиц широко раскрытые глаза, бескровные губы.Взглянул на Соснякова.— Чего это они такие?— Какие?— Точно голодные.— А они и есть голодные. В начале зимы продармейцы у них все подчистую выгребли. Сидели на картошке, да и той, должно, не осталось.Ознобишин задумался.— Сеяться будете? — спросил Борщеву.— Если люди помогут…Не сказала — прошелестела губами.Сосняков потянул Ознобишина за рукав.— Здесь делать нечего, пошли.И с таким же голодным отупением столкнулись еще в одной избе, на этот раз темной, тесной и нищей, нищета в ней сквозила из всех щелей.— Этим тоже помогать не будем, — сказал Сосняков.— А этим почему?— Их отец ушел с белыми.— А этот с чего? Здесь-то беднота?— Беднота-то беднота, а переметнулся к классовому врагу.— От бедности и переметнулся, — пояснил Жильцов. — Так и сказал, уходя: глаза бы мои на эту нищету не глядели.— Пойдем, пойдем, — заторопился Сосняков.Ознобишин всматривался в голодные детские глаза.— Как фамилия?— Филатовы.Комиссия, как вскоре их стали называть в селе, — Ознобишин, Сосняков, Жильцов и понятые, — обошли все дворы.К вечеру обход закончили.— Собирай, Иван, ребят, — распорядился Ознобишин. — Овсянина, Плехова… Словом, всех. На всю ночь. Пусть стерегут амбар. Не ровен час, разграбят еще ночью.— Правильно, — подтвердил Жильцов. — Береженого бог бережет.Комсомольцев собрали, вооружили чем пришлось: дробовиками, пистолетом, найденным в усадьбе и сохраняемым для спектаклей.— Смотрите в оба, чуть что — за мной, — предупредил Ознобишин и невесело усмехнулся. — А я сосну. Завтра мне воевать и воевать.Он расставил караул, наказал ходить греться по очереди и ушел с Сосняковым в село.В окнах вспыхивали огни. Звенела где-то бадья, булькала в темноте наступающая весна.— Ты куда? — спросил Сосняков. — К Васютиным опять?— А куда ж еще?— Пойдем ко мне, картошки хватит.— Где там хватит, — безжалостно отказался Ознобишин. — У вас каждая картофелина на счету. Ничего, не объем я ваших кулаков.У Васютиных и тепло и сытно, но Ознобишин не очень-то к ним стремился, позови его кто другой из комсомольцев, он охотно пошел бы, но идти к Соснякову не хотелось, очень уж агрессивен.Васютины ждали своего постояльца. Ужин на столе, постель постлана, а разговорами хозяева его не обременяли.Слава наскоро похлебал щей, даже не забелил сметаной, отодвинул поджарку.— Спасибо, сыт.Почему-то стыдно было есть это мясо, когда Сосняков сидит небось сейчас у себя дома и макает в соль холодные скользкие картофелины.Погасили лампы, разделись, но никто не спит, все сдерживают дыхание, притворяются спящими.«Надо было остаться с ребятами караулить амбар, — подумал Слава и тут же сам с собой не согласился, — завтра будет денек ой-ой какой, завтра мне достанется, дай бог продержаться». И грустно ему было почему-то, людям надо сеять, как можно осиротить землю, всем это на пользу, а семян нет даже у тех, у кого они припрятаны, с семенами негусто, и кому-то надо дать, а это — дать и не дать — в воле Ознобишина: волисполком его уполномочил, ну а сам он себя? Поди разберись, где справедливость. Ивану легче, он во всем придерживается своих списков. Составил их раз и навсегда, кому положено, тому положено, а кому не положено, тому никогда и никакими силами не сдвинуть его с занятой позиции. В общем-то Сосняков прав, живет по законам классовой борьбы… Что-то звякнуло за окном, льдинка, должно быть, сорвалась. Как там ребята у амбара? Трудно предположить, что кто-нибудь позарится на общественный амбар, и все-таки спокойнее, что ребята присматривают за амбаром.Он заспался, заспался… Нет, хозяева еще спят. За окном еще темно. Оделся, тихо вышел во двор, на улицу. Какая-то женщина несет ведра на коромысле. Откуда-то пробивается белесый свет. Прошел мимо церкви. Не так давно еще в ней венчали, крестили и хоронили князей Корсунских. Где они? Алешку застрелили, а княгини уехали.На площади, за церковью, амбар. Недавно еще принадлежал здешнему лавочнику, а теперь общественный амбар граждан села Корсунского. Есть в селе и бедняки, и батраки, вконец обнищавшие крестьяне, и есть богачи, которые держат батраков, и сегодня этим нищим будет дано полное предпочтение. Ознобишин, полноправный представитель Советской власти, отдаст им предпочтение перед теми, у кого и хлеб, и скот.По дороге встретились Левочкин и Плехов.— Все спокойно? — Ознобишин позвенел в кармане ключами. — Сбегайте кто-нибудь за Жильцовым.Село точно только и ждало этой команды — Жильцов еще не пришел, как площадь заполнилась народом. Пришли и старые и малые, мужики и бабы, старики и старухи, набежали ребятишки, только самые маленькие остались сидеть по избам.Ох, до чего ж многолика деревня! И самое опасное, что пришли все. Слухи о том, что семена будут давать одним беднякам, еще накануне прошли по деревне, богатым мужикам нечего делать на площади, и, однако, тоже пришли.Неспокойно на душе у товарища Ознобишина, но назвался груздем, полезай в кузов.— Бочку, что ли, какую подкатите…Из ближнего двора выкатили телегу, поставили перед амбаром.Взобрался товарищ Ознобишин на телегу, осмотрелся.— Товарищи… — даже как-то неудобно называть этих мужиков и баб товарищами, по возрасту он им в сыновья годится. Но не отцами же их называть полномочному представителю Советской власти. — Я уполномочен волостным исполкомом произвести у вас раздачу семян. Заранее предупреждаю: семян мало, выдавать будем только самым маломощным. Тем, у кого, по нашим сведениям, имеется возможность засеять свой клин из своих запасов, тем рассчитывать на помощь от государства не приходится. Поэтому, товарищи зажиточные хозяева… — не называть же кулаков кулаками? — вам можно разойтись!На свою голову сказал — по толпе прокатился крик:— Чего там, дели, поглядеть хотим на вашу справедливость!Ознобишин предупреждающе поднял руку.— Не торопитесь. Хотите стоять — стойте, к амбару все равно не подпустим. Отпускать будем по списку, каждому в свой мешок, а сперва проверим, взвесим, не много ли сгрызли мыши…Подозвал комсомольцев, поставил перед дверями.— Савелий Тихонович! — подал ему ключи. — Открывай.Пахнуло пылью, мукой и будто вправду мышами.— Человек четырех сюда…Подвинули весы к дверям.— Ну, давайте. Сколько должно быть, Савелий Тихонович?Жильцов извлек из кармана засаленную тетрадь, заглянул в свои записи.Рожь — восемьсот двадцать четыре пуда, овса — шестьсот одиннадцать, проса — четыреста…— Подай-ка свои списочки!Со списками Соснякова Ознобишин не расстается, вчера во время обхода он кое-что исправил, но совсем незначительно, эти списки и легли в основу при распределении.Ознобишин повернулся к Соснякову, впрочем, тот не отходил от Ознобишина, никому не доверял, даже Ознобишину, боялся, как бы от его глаз не ускользнула хоть горсть зерна.— Давай прикинем…Нельзя никого обидеть, и нельзя не обидеть, обиженные будут, но пусть никто не упрекнет, не заподозрит представителя власти в пристрастии.Ознобишин встал на приступок амбара.— Тише!Но можно и не взывать к тишине. Тишина воцарилась мгновенно, как только Ознобишин вышел из амбара, — хлеб-от не шутка, кому подфартит, тот обеспечен, посеет без хлопот, а кому-то искать, добывать еще…— Зерно в целости, но на всех все равно не хватит. Мы тут прикинули. Выдаем безлошадным, беднякам и малоимущим. На женщин и детей по пуду…— А мужики — умойся и оботрись?— Мужики при детях!— Значит, мужик уже не человек?— Не хватит иначе, не хватит, мужики перебьются.— Я предупреждаю: кто вздумает перемолоть семена на муку, или, упаси бог, продать, будем судить, наперед говорю, милости тогда от Советской власти не ждите. Да и не враги же вы себе…Тишина.— Мешки у всех при себе?Тишина.— Начнем, значит… Афонина… Афонина Татьяна, подходи. Пять пудов ржи и три овса!Женщина в красном полушалке сделала шаг вперед, а Второй шаг сделала вся толпа, все разом, толкаясь и бранясь, кинулись в беспорядке к амбару.На мгновение, всего лишь на одно мгновение замер Ознобишин: сметут! И ничто не остановит мужиков… Вот когда он пожалел, что не взял у Еремеева револьвер. Он не сумеет противостоять натиску, его сметут, и ничего от него не останется.Еще секунда, и одичавшая толпа ворвется в амбар.— Стойте! — закричал Ознобишин противным, визгливым, пронзительным голосом, вырвавшимся откуда-то из глубины, каким он еще никогда не кричал в жизни. — Еще шаг — и я выстрелю!В левой руке у него список, а правая в кармане полушубка, у него мерзли пальцы, и он пытался согреть хотя бы одну руку, но поняли его иначе, в кармане оттопыривались варежки, а сгоряча что не померещится людям.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96


А-П

П-Я