https://wodolei.ru/catalog/unitazy/villeroy-boch-sentique-56221001-138225-item/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

— Малоархангельск мы сдадим. Сдадим Новосиль. И Орел, вероятно, сдадим. Фронт откатится к Туле. Но Тулу не сдадим. Это не предположение. Так сказал Ленин. Они рвутся к Москве, но мы отбросим их и погоним и, чем меньше перегибов с крестьянами, тем скорее погоним… — Встал. — Мне еще в Покровское.Быстров тряхнул головой, льняная прядь наползла на глаза, рукою взъерошил волосы.— Разрешите обратиться… К уездному комитету партии.— Обращайся. — Шабунин поморщился. — Знаю, что скажешь, и наперед говорю: отказ.— Много коммунистов ушло в армию?— Послали кой-кого. Но кой-кого придержали. Тыл — фронт. Требуется разумное равновесие.— Архив отправлен, исполком эвакуирован, к появлению врага все подготовлено. Разрешите на фронт? — Голос Быстрова сорвался. — Афанасий Петрович, я очень прошу!— Нет, нет, — сухо обрезал тот. — Мы не можем оголять тыл. В армию всем хочется, а отодвинется фронт, кто здесь будет?Он молча протянул Быстрову руку, потом Славушке.Втроем вышли на крыльцо. На козлах тарантаса дремал парень в брезентовом плаще.— Селиванов!Парень встрепенулся, задергал вожжами.— Давай в Покровское.На речке кто-то бил вальком, полоскали белье.— Все нормально, — негромко сказал Шабунин и, сидя в тарантасе, озабоченно спросил: — А в своих людях, Степан Кузьмич, вы в них уверены?Вместо ответа Быстров сунул в рот два пальца и свистнул, и тотчас издалека послышался такой же свист.— Отлично, действуйте, — сказал Шабунин. — И запомните: от имени уездного комитета я запрещаю вам даже думать о том, чтобы покинуть волость… — Он легонько хлопнул кучера по спине. — Поехали.— Кто это? — спросил Славушка.Тарантас затарахтел.— Самый умный коммунист во всем уезде, — похвастался Быстров. — Председатель уездного совнархоза.Свистнул еще раз, появился Григорий с лошадью, Быстров перехватил у него поводья, вскочил в седло, наклонился к мальчику.— Иди, не надо, чтобы тебя здесь видели.Теперь, когда война приблизилась вплотную, подчиняться следовало беспрекословно.— А ну, как кричат перепела? — окликнул Быстров мальчика, когда тот почти растворился во мраке. — Ну-ка!Славушка подумал, что это очень неконспиративно, но подчинился опять.— Пиить-пить-пить! — ответил он одним длинным и двумя короткими звуками: — Пиить-пить-пить!И задохнулся от предвкушения опасности. 19 Удивительный день, солнечный, прохладный, безлюдный. Небо голубое, лишь кое-где сквозистые перистые облачка. Легкий ветерок приносит дыхание отцветающих лип, а если вслушаться, то и жужжание какой-нибудь запоздалой пчелы, еще собирающей нектар для своего улья.Пахнет старым устоявшимся деревом и пылью, благородной пылью на полках книжных шкафов.В библиотеке тишина. Андриевский пишет. Славушка в громадном кресле павловских времен, вплотную придвинутом к окну. На коленях у мальчика книги. Он поглощен поисками пьесы. Какой-нибудь необыкновенной пьесы. Мольер, Херасков, Луначарский. А за спиной Андриевский. И все пишет. Что он пишет? Письма родственникам в Санкт-Петербург, как неизменно называет он Петроград?… А может быть, заговорщицкие письма? Любить Советскую власть ему не за что…Синее небо. Сладкие запахи. Зеленые тени. Тургеневский день. День из какого-нибудь романа. Из «Руднева» или «Базарова». Впрочем, Базарова не существует. «Отцы и дети». Отцов и детей тоже не существует. Андриевские не отцы, и Ознобишины им не дети.— Что это вы тут пишете?Негромко, спокойно и неожиданно. Славушка поднимает голову. Откуда он взялся? Быстров в дверях библиотеки. Похлопывает хлыстиком по запыленным сапогам. Все думают, что он уехал, а он не уехал. Появляется то тут, то там, даже вот в Народный дом завернул.Небрежный взгляд на Славушку.— А, и ты здесь…И снова любезно, спокойно и негромко Андриевскому:— Что пишете?Андриевский встал, стоит.— Письма.— Интересно…Быстров протягивает руку, и… Андриевский подает ему свою писанину.— Мечтаете вернуться в Петроград?— Родной город. «Годной гогод».Письма возвращаются царственным жестом — мол, все в порядке.— Не советую.— Я вас не понимаю.Быстров садится, и Андриевский тоже вынужден сесть.— Проезжал мимо, нарочно завернул предупредить…— Я весь внимание.— Вы газеты читаете?— Иногда.— О положении на фронте осведомлены?— Приблизительно. «Пгибгизитегно».Грассирует точно гвардейский офицер. Но играть на сцене предпочитает обездоленных героев Островского: Митю Коршунова, Тихона Кабанова, Григория Незнамова, мы, мол, без вины виноватые.— Н-да, положение того… — Быстров задумчиво смотрит на Андриевского, а Славушка посматривает на Быстрова. — Может случиться, Деникин докатится и до нас…— Когда?— Не торопитесь, может, и не докатится. А если докатится, ненадолго. На всякий случай я и хочу предупредить…Андриевский бросает на собеседника любопытный взгляд.— Меня?— Не вздумайте уехать ни в Петроград, ни вообще. Вы останетесь здесь, будете охранять этот дом. Беречь народное имущество. Со стороны деникинцев вам опасаться нечего, но в отношении Советской власти вести себя лояльно. Понятно?— "Пгостите"… Простите, я не вполне понимаю… — Андриевский, кажется, действительно не понимает Быстрова. — Если придет Деникин, вы хотите связать мне руки?— Вот именно.— Превратить в сторожа народного имущества?С каким сарказмом это сказано: «нагодного имущества»!— Вот именно.— Ну, знаете ли… Слишком многого вы хотите.— Я хочу сохранить этот дом.— А вы не думаете, что этот дом возвратят владельцам?— Не успеют!— Но я-то предпочту Петербург.— Тогда поплатятся все Пенечкины, откроем Народный дом в Кукуевке.— Но если это вне моих сил…Тут Быстров обращает внимание на Славушку.— Слышал наш разговор? Мы поручим охрану…Андриевский смотрит на Славушку уничтожающим взглядом.— Ему?— Не ему одному, молодежи…Все-таки Быстров излишне доверчив. Неужели Степан Кузьмич не замечает иронии Андриевского? Не столько к самому Быстрову, сколько ко всему тому, что символизирует собою Быстров.— Вы знаете, что отличает большевиков от всех политических партий? То, что они вмешивают политику во все области человеческой жизни, никого не хотят оставить вне политики. — Андриевский прислонился спиной к книжному шкафу, книги — это его тыл. — Взрослые ответственны за свои поступки, да и то не все. Но для чего вы позволяете играть в политику детям?— Чтобы политикой не могли заниматься некоторые взрослые!Он поворачивается к собеседнику спиной, теперь он обращается к Славушке, хотя слова его предназначены Андриевскому.— Слышал? Продолжайте посещать Нардом. Пользуйтесь библиотекой. Устраивайте спектакли. Виктор Владимирович даст тебе вторые ключи…— И не подумаю, — произносит за его спиной Андриевский.— Даст, а не то у него будет бледный вид, как у того Карапета, — продолжает Быстров. — Ты будешь здесь представителем молодежи, и если… — Секунду медлит, раздумывает, как назвать Андриевского — господином или товарищем. — Если товарищ Андриевский позволит себе какую-нибудь провокацию, ты осведомишь меня. Ну а если по вине товарища Андриевского с твоей головы упадет хоть один волос, меч революции обрушится не только на него, но и на всех Пенечкиных…— Нет, это уж слишком! — говорит за его спиной Андриевский.— Понял? — спрашивает Быстров мальчика. — Нет никаких оснований прерывать работу культурных учреждений, и пусть все, кого клонит то вправо, то влево, помнят — у нас хватит сил поставить их…Он не договаривает, но слушатели его понимают.— Проводи меня, — говорит Быстров и добавляет, специально для Андриевского: — Ключи!— Нет, — говорит Андриевский за его спиной.— Пошли, — повторяет Быстров. — Вечером еду в Тулу.Славушка понимает, что никуда он не едет…Спустились с крыльца, свернули в аллею, сирень давно отцвела, рыжие кисти пошли в семена.— Степан Кузьмич!… — кричит позади Андриевский.Славушка останавливается.— Идем, идем, — говорит Быстров.— Слава! Сла-ва-а-а!… Товарищ Ознобишин!— Иди, — говорит Быстров.— Да постойте же…Славушка слышит, как сзади их нагоняет Андриевский.Добежал, идет сзади, запыхался.— Степан Кузьмич…Быстров шагает как шагал.— Возьмите…— Возьми, — говорит Быстров.Андриевский сует ключи мальчику в карман.— Идем, — говорит Быстров.Андриевский отстал, Славушка не видит, но вид у того, должно быть, в самом деле бледный.— Ты с девчонками здесь еще не гуляешь? — спрашивает Быстров.— Нет.— А лягушками их пугаешь?— Нет.— Надо с тобой посоветоваться…Если бы Славушка сказал, что гуляет с девчонками, Степан Кузьмич все равно будет советоваться, но, если сказать, что терзаешь лягушек, вряд ли он удостоится доверия Быстрова.— Ума не приложу, что делать с Александрой Семеновной?Только тут приходит Славушке на ум, что за всеми делами по эвакуации Быстров забыл о собственной жене.— Отправьте, отправьте ее, Степан Кузьмич, — умоляет Славушка.Быстров хлыстиком почесал себе лоб.— Красные будут знать, что она жена председателя ревкома, а белые — дочь генерала Харламова.— А если белые узнают, что она ваша жена, а красные, что она дочь генерала?— Тогда скверно.— Так увозите!— Я и хотел… — Он хлыстиком принялся сбивать рыжие султаны сирени. — А она не хочет.— Почему?— А может быть, отправить и тебя? — неожиданно предлагает Быстров.— Мне ничто не грозит.— Вождь молодежи!— Смеетесь?— Мне, брат, не до смеха.— Сами учили: спектакли, танцы…— Вот и говорю: легко дотанцеваться.— Но вы сами сказали, что нужно остаться.— Нужно-то нужно, мальчик из богатого дома…— А говорите — отправить!— Ума не приложу…Пахнет медом, душистым липовым медом, звенит пчела, вьется вокруг головы. Славушка отмахивается, но пчела носится вокруг, как угорелая. Не надо махать руками.— Ну, прощай, — произносит Быстров.Славушка не успевает ответить, Быстров ныряет в заросли сирени, и его уже нет. Куда это он? Если в Семичастную, не миновать усадьбы Введенского. Андрей Модестович не слишком-то обожает Советскую власть. Как это Степан Кузьмич не боится? 20 Странное затишье. Точно все замерло — и в людях, и в природе. Близилась осень, а никто о ней будто и не думал, неопределенность порождала леность мысли, даже Федосей и Надежда двигались, как сонные мухи, даже Павел Федорович меньше хлопотал по хозяйству, все уединялся с Марьей Софроновной. Вера Васильевна по-прежнему заранее готовилась к занятиям, перечитывала учебники, доставала книги, делала выписки.Утром она выпросила у деверя лошадь съездить в Козловку, там учительствовали две сестры — Ольга Павловна и Варвара Павловна, фамилия одной Шеина, другой — Франк, Варвара Павловна замужем за бароном Франком, и все в округе зовут обеих сестер баронессами. Франк, выйдя в отставку, был он военным инженером, поселился в деревне, жена и свояченица, хоть и происходили из дворянской семьи, в молодости встречались с Фигнер и Засулич, сами едва не стали народоволками и служение народу считали первейшей обязанностью всякого образованного человека. Поэтому имение приобретено было ради идеи: сестры решили выстроить школу и посвятить себя просвещению крестьян. Постройка школы совпала по времени с русско-японской войной, брат Ольги и Варвары, морской офицер, командовал крейсером «Светлана», потопленным японцами в Цусимском бою, он тоже был настолько предан идее долга, что так, стоя на капитанском мостике, и пошел ко дну вместе со своим крейсером. Сестры назвали школу в честь брата «Светланой».Козловка выделялась среди окрестных селений, почти все ее жители были грамотны, книги и мыло водились в каждой избе, а возле многих изб росли вишни и яблони.Вера Васильевна познакомилась с Ольгой Павловной на учительской конференции, пожаловалась на отсутствие иностранной литературы и получила приглашение приехать в Козловку за книгами.Хоть и неохотно, но лошадь Павел Федорович дал, и Вера Васильевна с сыном с утра покатили в гости.Сестры мало схожи, хоть и погодки, им лет под шестьдесят, Ольга Павловна грузна и медлительна, Варвара Павловна подвижна и худощава, под стать мужу, худенькому полуслепому старичку с короткой бородкой.Гостей встретили радушно, напоили чаем, угостили яблоками и повели в школу, в которой хранилась библиотека.В простых некрашеных шкафах Байрон, Диккенс, Гёте, Шиллер, Гоголь, Достоевский, Лермонтов, Пушкин, Толстой, Тургенев, Бальзак, Гюго, Дидро, Руссо…У Славушки разбежались глаза.Ольга Павловна раскрыла шкафы.— Выбирайте.— Берите, берите все, что надо, — предлагал Франк, тыча вверх сучковатой палкой.Вера Васильевна смущенно развела руками.— Не могу. Полные собрания. Страшно разрознить…— Мы не знаем, что будет завтра, говорят, деникинцы жгут школы, убивают учителей, — уговаривала Ольга Павловна гостью. — Не стесняйтесь…Вера Васильевна поколебалась, взяла два томика Мопассана, томик Беранже, тем более что в Успенском, в библиотеке Нардома, есть Беранже в переводах Курочкина, томик Гейне, томик Гауптмана…Старик осторожно притрагивался к корешкам книг.— Набирайте, набирайте…Набралась тяжелая связка.— Я верну весной, по окончании учебного года.— И отлично, — одобрила Ольга Павловна. — Захватите с собой еще яблок.— У нас есть яблоки…— Не такие, как наши, — возразила Ольга Павловна. — У нас сорта, выведенные Алексеем Павловичем…Вернулись домой и узнали, что началось отступление. Пока они были в гостях, через Успенское прошла большая воинская часть, усталые люди, безразличные ко всему на свете. Больше не показывался никто, и Славушка лег спать разочарованный.Около полуночи загромыхали в сенях. Загремела щеколда. «Света!» Павел Федорович дрожащей рукой запалил лампу. «Света!» Человек двадцать ввалилось, вид у всех обшарпанный. Потребовали золота. «А ну, хозяин, все золотишко на стол…» Павел Федорович не стал отрицать, что золото было. «Было, да вчера об ту же пору нагрянул особый отдел, все обшарили, забрали золото, даже серебро, даже ложечки чайной не оставили». — «Эти могут, мать их, прости господи…» Ночные гости не стали перетряхивать сундуки, удовлетворились двумя караваями хлеба. «Бывайте здоровеньки…» Часа через два, в сизый предутренний сумрак, вломилось еще с десяток солдат.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96


А-П

П-Я