https://wodolei.ru/catalog/unitazy/uglovye/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

контральтовой певице Франческе Марии Ванини-Боски придется облачиться в штаны для роли Оттона, а ее муж Беппе исполнит еще одну басовую партию – Палланта.
В письме Гендель уверяет, что не мог сразу отыскать Поппею, потому что ее спрятали в обители Сан Франческо делла Винья.
Моя свекровь и тут подсуетилась – по вполне понятной причине. Если я стану оперной звездой, то никто и не вспомнит пересудов насчет того, как ловко я подцепила ее сынка. И чем больше я прославлюсь, тем счастливее будет она сама – если отныне я буду вести себя пристойно. Хочешь верь, хочешь – нет, но она вытянула у меня такое обещание, пригрозив, что в следующий раз, когда я снова вздумаю дурачить ее, она отравит меня без малейшего колебания. И еще она, ни много ни мало, сказала, что я смогу завести себе чичисбея при условии, что он будет из знатной семьи и мы с ним будем вести себя благоразумно.
Знаешь, мне моя свекровь уже почти по сердцу.
Ладно, хватит. Я представляю, что тебя так и дергает при чтении этих строк, мол, все это, конечно, замечательно, но как насчет моей просьбы, которую Марьетта обещала исполнить? Я не забыла о ней, cara, – я лишь приберегаю самые лакомые новости под конец.
Я, как и обещала, начала выспрашивать в монастыре, у кого есть брат или дядя, недавно испытавший денежные затруднения. Оказалось, что трудности такого рода ведомы буквально всем, так что мои усилия ни к чему не привели. А потом свекровь однажды обмолвилась про Томассо, дескать, она надеется, что я возьмусь за него как следует и направлю на путь истинный, потому что в последнее время ее сын своим безудержным мотовством усердно мостит себе дорогу прямехонько в ад.
Я притворилась в меру тупой и скромно заметила, что знатные люди во всем выше простонародья, когда речь заходит о моральном поведении. На это мамаша Фоскарини презрительно фыркнула без всякого стеснения и посоветовала мне впредь получше приглядывать за своими драгоценностями (как-будто у меня есть драгоценности!), поскольку недавно Томассо до того опустился, что стянул из сестриной комнаты какую-то вещицу и заложил ростовщику в гетто.
В общем, насколько я знаю, чуть ли не все эти герцоги и герцогини в Венеции обворовывают друг друга. Но твоя история действительно немного смахивает на эту ситуацию. Вот фокус будет, если Томассо и впрямь окажется тем пресловутым мужчиной, что ты ищешь!
Аннина, не беспокойся – я отыщу способ допытаться, чем кончилась эта история, хотя бы даже она закончились ничем и не поможет тебе в твоих поисках. Сама я считаю, что ты совершаешь большую ошибку, желая узнать правду во что бы то ни стало. Мы заперты в этих дырах совсем не без причины. Не мечтай, что твоя мать, если она жива, бросится тебя благодарить, когда ты откинешь завесу и покажешь всей Венеции то, что она всячески силилась скрыть. Но я обязана помочь тебе – и помогу.
Я пока не вызнала, кого именно из сестер обокрал Томассо, поскольку у него их целая куча и у каждой – замужней ли, монахини или покойницы – все равно есть в доме Фоскарини отдельная комната.
Едва моя будущая мамочка заметила, как заинтересовал меня ее рассказ, она тут же заперла рот на замок. Но не беспокойся, я смогу подобрать к ней ключик и расспрошу поподробнее; эта zentildonna nobile гораздо более похожа на мою праведную родительницу, чем я могла предполагать, пока сама не начала отираться среди дворян.
Я сказала Генделю, что он должен поговорить с Вивальди или с кем надо, кто может устроить, чтобы вы все пришли послушать, как я пою. Мне просто не терпится, чтоб все увидели, как поклонники будут осыпать меня цветами и хвалебными виршами, чтоб услышали овации! Меня уже засыпали похвалами и члены труппы, и их слуги, и все прочие, кто болтается у нас на репетициях. Монастырский parlat?rio напоминает цветник – он весь уставлен букетами от моих обожателей.
Венчание состоится в марте. Можешь себе представить, с каким облегчением вздохнули все Фоскарини, узнав, что невеста не будет брюхатой! Я настою, чтобы свадебная процессия задержалась у тебя под окном – тогда ты сможешь как следует рассмотреть меня в подвенечном наряде, который, несомненно, будет в десять раз шикарнее и дороже, чем у старушки Мадалены. И я велю нагрузить одну гондолу доверху шоколадом, чтобы вы все наелись до отвала и потом еще неделю маялись животом.
Mille baci, Аннина! Я поищу мужа и для тебя.
Марьетта».
* * *
После долгого и практически полного отчуждения от внешнего мира неожиданно наступил сезон вестей. Письма приходили одно за другим, и впоследствии я много размышляла, почему так получается, что одно событие словно открывает ворота для другого, ему подобного. Похоже ли сообщение между людьми на русла, что вода прокладывает по земле? Первая слабая струйка проторяет дорогу быстрому ручью, и, глядишь, сухая земля взбухает, пышнеет и вскоре уже дает обильный урожай.
Не успела я получить и с жадностью проглотить письмо от Марьетты, как нашла под подушкой весточку совершенно иного рода. Вместе с ней моя жизнь претерпела решительные изменения, из безлюдной пустыни превратившись в плодородную пашню. Моему взору предстали широкие просторы, лишь только я развернула клочок тонкой бумаги, из какой делают выкройки.
«Синьорина Анна Мария, у меня есть сведения, могущие Вас заинтересовать, – но за них придется заплатить. Приходите завтра вечером к воротам, выходящим на канал. Сильвио Вас там встретит. Захватите с собой скрипку.
Ревекка».
Означенный день выпал на пятницу. Помню, это было 17 октября, потому что за ужином мы пили за здоровье сестры Лауры, отмечая день ее рождения. За праздничным столом я пожаловалась Бернардине, что у меня разболелась голова, и отдала ей свою порцию вина.
Теперь, когда все мои подруги оказались вдалеке, незаметно покинуть dormit?rio стало намного легче. Разумеется, Бернардина продолжала стеречь меня – днем и ночью, трезвая и пьяная, – поэтому надо было изловчиться, чтобы улизнуть у нее из-под носа. С тех пор как я начала давать ей уроки, она при каждом удобном случае напоминала, что она не кто-нибудь, а участница coro, и от меня не укрылось, что она по-прежнему следит за каждым моим шагом, надеясь снова поймать на чем-нибудь противоправном.
Я подождала, пока Бернардина захрапит, потом на цыпочках прокралась к ее постели и пристроила ей свою подушку, а ее собственную подушку чуть сдвинула, чтобы ее голова оказалась между подушками, закрывающими оба уха. Бернардина слегка подвинулась, что-то промычала, но глаз не открыла. Тогда я спешно оделась, схватила скрипку и выглянула в коридор.
В ту неделю сеттиманьерой была Ла Бефана – крайне неудачное для меня обстоятельство. Не выходя из дортуара, я дождалась, пока поблизости раздадутся ее шаркающие шаги.
У нашей спальни она задержалась – очевидно, прислушивалась, нет ли каких-нибудь подозрительных шевелений. Сквозь дверь я слышала ее дыхание. На праздновании Менегина выпила причитающуюся ей долю вина. Я молилась, чтобы она не свалилась пьяная прямо под дверью, загородив выход.
Я старалась вовсе не дышать, мою щеку отделяла от ее мерзкой рожи одна лишь тонкая филенка двери. Я вспомнила, что говорила мне про Ла Бефану сестра Лаура, и невольно ощупала пальцами кожу – точно ли она по-прежнему гладкая, не покрылась ли оспинами и рубцами, не одряхлела ли до безобразия? Помню, как дрожала я при мысли, что сейчас Ла Бефана распахнет дверь – и наткнется на меня, полностью одетую и готовую выйти за порог.
Наконец я услышала, как она вздохнула и двинулась дальше, продолжая обход.
Я наскоро помолилась и выскользнула из дортуара, держа в одной руке башмаки, а в другой – скрипку. Мрамор лестницы холодил ступни даже через чулки, но я бежала вприпрыжку и, одолев три пролета, разогрелась.
Оказавшись у ворот, я не помнила себя от радости, что по пути не встретила даже мыши, – и тут замерла в испуге: нижние ступеньки схода к воде были освещены. Я присела, спрятавшись за балюстрадой.
От канала доносился смех, кто-то чокался глиняными кружками – похоже, там собралась веселая компания. Внизу ярко горели свечи, и я разглядела несколько девушек из comun, мне незнакомых, и наставниц младшей школы. Все это были подкидыши, сироты и незаконнорожденные. Среди них распоряжался Сильвио, раздавая всем пирожки и бутылки с вином.
Я вышла из укрытия.
– О синьорина! – ужаснулась одна из девушек. – Не выдавайте нас!
Сильвио, казалось, с прошлого раза значительно вырос. Что-то в его наряде показалось мне непривычным, я не сразу сообразила, что на нем желтая шапочка. Он ни словом не обмолвился со мной, а лишь взял у меня из рук скрипку, запросто расцеловался кое с кем из девушек и повел меня к гондоле, которая как раз причалила к ступеням.
Я чувствовала радость от встречи с Сильвио и одновременно тревогу и беспокойство – куда же привезет меня гондола? Едва я заговаривала с ним, пытаясь выспросить, что все это значит, он шикал на меня и только пожимал руку. Я поглядела на гондольера и обернулась к Сильвио:
– Он ведь никому не скажет. Ему честь не велит. Я верно говорю, синьор?
Гондольер, высокий сухощавый человек с выцветшими голубыми глазами, улыбнулся и кивнул.
– Вот видишь, Сильвио!
Но я опять услышала только «тсс!», хотя на этот раз мой дружок раскрыл мне пальцы и поцеловал ладонь.
Должно быть, не найдется во всем мире ничего прекраснее, чем сидеть венецианской ночью в гондоле бок о бок с тем, кого любишь, и слышать лишь плеск весла и лепет пузырьков, и скользить по темной, усеянной звездами водной глади с лебединой грацией и величавостью.
Вскоре мне уже расхотелось говорить. Словно во сне, я захотела, чтобы мы вечно сидели рядышком – я и мой милый смешной приятель, и не старились, и все время были такими же, как сейчас, – в этом прекрасном «сейчас», замершем в равновесии между детством, которое мы уже оставили позади, и всей грядущей жизнью – окутанной мраком, непознаваемой.
12
Мы миновали ворота гетто без единого возражения со стороны стражника – он лишь глянул на нас сверху и жестом пригласил продолжать путь.
– А я думала, что эти ворота на ночь запирают, – сказала я своему приятелю.
– Запирают, – согласился он, – каждую ночь, кроме сегодняшней.
Мы доплыли до причала, и гондольер подал нам обоим руку, помогая выбраться из лодки. Пока Сильвио расплачивался с ним, я крепко сжимала скрипку, прислушиваясь к отдаленному веселому шуму. Там смеялись и пели, били в ладоши и притопывали.
– Что это? – спросила я у Сильвио.
– Праздник.
– Что-то я не припомню, чтобы сегодня был праздник.
Сильвио одарил меня обычной ироничной ухмылкой.
– Это потому, что ты ни капли не смыслишь в еврейском календаре – несмотря на твою исключительную образованность.
– Если ты, несносный мальчишка, хочешь сообщить мне что-то важное, то говори немедленно!
– Ты неправильно поняла, Аннина. То есть я думаю, что ты не совсем правильно понимаешь. Сегодня тебя пригласили в гетто как наемного музыканта.
Он потащил меня за собой по темной улочке на шум толпы.
– Откуда такая страшная вонь?
– Это ветошь, и грязное белье, и кости, и просто запахи житья в тесноте. Вот сюда, вверх по лестнице.
Мы поднялись по кривой лесенке, а потом спустились по другой такой же и попали на небольшую площадь – campo, неярко освещенную масляными лампами и полную народу. Люди там пели и танцевали, пили и гомонили на разных языках. Какой-то бородач, облаченный в богато вышитое одеяние, отплясывал, держа в руках свиток, украшенный росписью и драгоценными камнями. Мужчины, женщины и дети обступили его, хлопая в ладоши и притоптывая ногами.
– Ну вылитый жених! – засмеялся Сильвио.
В этот момент к нам подошла Ревекка. Я еще никогда не видела ее такой красивой. Она всегда приходила в Пьету навещать нас, накинув на себя просторную черную шаль – zendaletta – или домино, а голову покрыв желтой или же иногда красной baretta, говорящей, что она еврейка. Теперь ее голова была непокрыта, а хорошо скроенное платье с кружевными рукавами и бледно-голубой шелковой накидкой прекрасно облегало фигуру.
Ревекка взяла меня за руки и расцеловала в обе щеки.
– Наше торжество уже в самом разгаре, – извиняющимся голосом пояснила она, а затем вытащила меня на самую середину campo.
Заметив меня, толпа разом прекратила пение и пляски, и мы вдвоем с Ревеккой оказались в центре всеобщего внимания.
– Sign?ri е sign?re, – произнесла она по-итальянски, – вот тот подарок, который я обещала преподнести вам в память о моей сестре Рахили. Это дань ее мечте возродить замысел рабби Модены по созданию в гетто музыкальной школы – «Accad?mia degli Impediti», «Академии бесправных».
Теснившиеся вокруг нас люди слушали Ревекку очень внимательно, но, как мне показалось, весьма скептически. Она продолжила:
– Это очень давняя мечта: чтобы мы, живя здесь, в изгнании, смогли бы создавать музыку столь же прекрасную, как музыка наших предков. Дорогие мои друзья и соседи, не забывайте о том, что красивая и утонченная музыка, исполняемая сейчас с большим успехом в христианских церквях Венеции, – тут она кивнула в мою сторону, – основана на музыке Второго Храма, которую слагали и исполняли евреи. Так не будем же забывать – даже при всей нынешней скудости нашей жизни, при каждодневной борьбе за выживание, что эта музыка – наше наследие. Она принадлежит нам по праву рождения.
Ревекка говорила очень тихо, но даже если бы она шептала, ее слова доходили бы до каждого.
– Для меня равно честь и удовольствие представить вам одну из лучших юных скрипачек во всей lа Serenissima. – Она отступила на шаг, и я осталась одна в середине круга. – Это Анна Мария делла Пьета.
Я растерянно стискивала рукой скрипку, не в силах понять, одобряет толпа слова Ревекки или нет. Какой-то свирепого вида бородатый мужчина сплюнул на землю, развернулся и зашагал прочь. Многие смотрели ему вслед, поднялся ропот, но люди не расходились – они по-прежнему разглядывали меня, словно ждали, что сейчас у меня отрастут рога или крылья.
Гнетущее молчание затянулось, и я испугалась, что меня того и гляди закидают камнями.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35


А-П

П-Я