https://wodolei.ru/brands/Thermex/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

птичник, конюшни, обезьянник, театр… И за каждой дверью стоял слуга-араб в чалме.
Волшебный сад окружал главное здание: шумели искусственные водопады; как слюда, блестели миниатюрные озера с карликовыми островами. И на одном из них, как дом Гулливера, возвышался восьмиугольный павильон из массивных камней – рабочая студия самого «Монте-Кристо», хозяина замка. На каждом камне этой постройки было высечено название одной из книг или пьес Дюма, а над аркой единственного входа этого здания, куда не допускался никто из посторонних, красовалась латинская надпись: «Cavea canem» – собачья пещера!
Вечный праздник царил в этом огромном доме из «Тысячи и одной ночи». Гости приезжали и уезжали, кто оставался на день, кто на неделю или на месяц. Хозяин был одинаково любезен со всеми, хотя часто не знал своих гостей даже в лицо, а не только по имени. Винные погреба Дюма казались бездонными. Обед незаметно переходил в ужин, с наступлением темноты в саду вспыхивали бенгальские огни, и дрожащие лучи фейерверка озаряли здание театра, где каждый вечер для гостей Дюма шли его пьесы.
У этого вечного карнавала была, однако, изнанка. Волшебный замок «Монте-Кристо» был для Дюма великолепной рекламой, создавал ему огромный кредит и гипнотизировал воображение издателей. Он давно уже работал не один, а со многими «помощниками», которым он давал лишь план произведения и проходился редакторским карандашом по готовому роману. Издатели, зная его манеру работать, не принимали от него рукописей, где видели руку переписчика, – ведь тогда не существовало машинисток, – и великолепный «Монте-Кристо» содержал в своем штате специального переписчика, почерк которого не отличался от почерка самого Дюма.
Но уже с весны 1848 года, когда революция и политика направили внимание парижан на более глубокие и злободневные произведения, заметно упал спрос на романы Дюма, хотя его «лаборатория» продолжала напряженно работать. За великолепным спокойствием хозяина никто не мог бы разглядеть, – и меньше всех наивный юноша Жюль Верн, – что всемирно известная «фирма» находится накануне банкротства, что Дюма судорожно мечется в поисках денег, изыскивает средства отсрочить свои миллионные долги.
На этот раз Жюль не испытал разочарования, как при встрече с Гюго, показавшимся ему слишком скромным и простым. Даже сама внешность Дюма как бы свидетельствовала о том, что он человек необыкновенный.
Перед молодым провинциалом стоял сказочный великан с курчавыми волосами негра – ведь его мать была мулаткой – и лицом бегемота, где человеческими были лишь маленькие глазки, светлые, хитрые и зоркие. Черты огромного лица слегка напоминали пятна на диске луны во время полнолуния. Хриплый голос звучал, казалось, откуда-то издалека, как рев обильного, но не бурного водопада. Жюль успел отметить, что речь «повелителя слов» не слишком остроумна и скорее добродушна, чем величественна. Но у этого чудовищного по обилию потока красноречия была одна особенность: о чем бы ни шла речь в разговоре, Дюма очень умело, но в то же время и очень безапелляционно всегда сводил его к самому себе.
«Молодой поэт из Нанта», как представил своего юного друга кавалер д'Арпантиньи, заинтересовал хозяина волшебного дворца. Быть может, это талантливый человек, но еще не успевший составить себе имя? Именно за такими охотился Дюма, вербуя из них многочисленный штат своей «лаборатории». Вдобавок его только что покинул Огюст Маке, самый талантливый из его сотрудников, которому молва приписывала авторство и «Монте-Кристо» и «Мушкетеров»… И со всей любезностью светского человека, каким он сам себе казался, Дюма усадил Жюля Верна по правую руку от себя, представил его всем гостям – знаменитым и неизвестным, завел с ним разговор о его литературных планах и – верх гостеприимства Дюма! – пригласил его в свою кухню.
Жюль сначала понял слово «кухня» фигурально, но это была самая обыкновенная, или, вернее, самая необыкновенная кухня, похожая на храм бога кулинарии. Перед гигантским дубовым столом, водруженным в центре огромного зала, красовался сам Александр Дюма в белом фартуке и колпаке шеф-повара.
Дюма, несмотря на гомерические излишества своих героев, был очень воздержанным человеком. Он не курил, не пил ни вина, ни кофе, и весь свой темперамент расходовал на литературную деятельность. Но он не так ценил свою писательскую репутацию, как славу великого кулинара. С видом жреца он изготовлял сложные блюда по собственным рецептам: пламенные яичницы, изысканные майонезы и странные восточные кушанья, вызывающие, по его собственным словам, «головокружение желудка».
Приехавший только с визитом, Жюль Верн с трудом вырвался от чрезмерно гостеприимного хозяина лишь через несколько дней. За эти дни он завязал много новых интересных знакомств и подружился с сыном писателя – молодым Александром Дюма.
17 февраля 1849 года Исторический театр Дюма снова открылся спектаклем «Юность мушкетеров». Александр Дюма пригласил Жюля Верна, который за эту зиму не раз побывал в фантастическом доме в Сен-Жермене, в свою ложу. Молодой человек был в восторге: рядом с ним сидели поэт Теофиль Готье, прославленный критик Жюль Жанен, модный журналист Жирарден. Молодой Александр Дюма указывал в партере знаменитостей: политических деятелей, писателей, критиков, актеров. Жюль чувствовал себя настоящим парижанином и писателем.
Через несколько дней Жюль Верн сдал, наконец, свой последний экзамен и получил ученую степень лиценциата. Его будущее было ясным и простым: избежав подчиненной роли в конторе какого-нибудь провинциального адвоката в незнакомом городе, – именно так начинал его отец, – он мог сразу стать компаньоном мэтра Верна в родном Нанте. Это была профессия его деда, его отца. Но для этого он должен был оставить Париж. А что другое мог он выбрать или даже себе представить!
Ученичество
Когда я впервые встретил Дюма, – сказал однажды Жюль Верн своим друзьям, – я решил: то, что он сделал для истории, я сделаю для географии».
Эту фразу, произнесенную много лет спустя, биографы часто приводят в доказательство того, что Верн уже очень давно определил не только свою профессию, но и тот жанр, в котором впоследствии прославился. Этому, однако, противоречат факты: только очень кружным путем Жюль Верн нашел самого себя и свое место в литературе. Подобная мысль могла, конечно' случайно промелькнуть в его голове, но она утонула в вихре поддельной роскоши мелких театров, щуршанье декораций, шелесте афиш – том вкрадчивом голосе неверной славы, который так часто увлекает сильных и губит слабых.
Жизнь, кипевшая вокруг молодого провинциала, казалась ему смутной и неопределенной. Борьба партий для его незрелого ума была лишь хаосом, лепетавшим в уши невнятные слова, из которых лишь слово «свобода» казалось ясным и простым: ведь сброшена была королевская власть, отделена церковь от государства, уничтожены сословия. И, главное, провозглашено право на труд. Значит, в новой республике каждый мог трудиться в любой избранной им области!..
Мысль стать писателем, точнее – драматическим писателем, бесспорно, созрела и укрепилась у Жюля Верна в это время – в период сближения с обоими Александрами – отцом и сыном. Гюго, как писатель, был слишком высок, и его блестящая слава казалась слишком холодной, – это был памятник, освещенный бенгальским огнем. Дюма же сам был мастером-пиротехником, который, представ перед зрителями в ореоле фейерверков, потом, добродушно улыбаясь, как ловкий фокусник, объясняет механику своих чудес. Как он любил показывать свою кухню, так он не стеснялся и своей литературной кухни, не стыдился сотрудников и помощников. Он даже гордился ими: «у меня их столько, сколько было маршалов у Наполеона», – говорил он. И это армейское остроумие было подлинным выражением его взгляда на литературу – не как привилегию рождения или вдохновения свыше, но как путь постепенной выслуги наиболее способных и трудолюбивых. И Жюлю Верну, которому суждено было стать великим тружеником, не могло не быть близким это мировоззрение. Так или иначе, молодой Жюль Верн не спешил покидать Париж и посетить родственников в Провансе. Пьер Верн, узнав об успешно сданных экзаменах, после сдержанных поздравлений стал ждать приезда сына. Но он не настаивал на его немедленном возвращении: в конце концов юноше только что исполнился двадцать один год, и он был вправе проводить свои каникулы, как ему заблагорассудится, даже если эти каникулы немного затягиваются. Для состоятельного человека, – а Пьер Верн начинал им становиться, – 75 франков, высылаемых в Париж ежемесячно, – безделица; можно было даже и увеличить эту ренту, если бы не существовало опасения, что это может дурно отразиться на нравственности молодого человека.
В своей маленькой комнатке на улице Ансьен Комеди Жюль упорно работал. За окнами лежало море парижских крыш, где тысячи фантастических труб казались маяками, указующими путь среди серых застывших волн. Лето сменилось осенью, наступила зима. На столе молодого Жюля Верна уже лежали той рукописи, переписанные его мелким, бисерным почерком: две исторические трагедии «Пороховой заговор» и «Трагедия во времена регентства» и легкая пожалуй, даже легкомысленная, комедия «Сломанные соломинки».
Торжественные трагедии, написанные по всем канонам романтической школы, к удивлению Жюля, не вызвали у старшего Дюма ни малейшего энтузиазма. Зато комедия, так же неожиданно, заинтересовала его. Отсутствие репертуара, ссора с целым рядом помощников и, в первую очередь, с Маке, желание привлечь к сотрудничеству молодого остроумного юношу, а может быть, и желание сыграть великолепную роль Провидения – эффектную и заманчивую роль для такого любителя позы – заставили Александра Дюма принять неожиданное решение. Он величественно объявил молодому Жюлю Верну, что принимает его пьесу к постановке в своем Историческом театре.
Шаблонная история о запутанном пари, разрешаемом сломанной соломинкой, привычные во французском театре фигуры старого графа д'Эсбар, ревнивого мужа восемнадцатилетней красавицы Анриетты, образы самой юной графини, великолепного драгуна, кузена Анриетты, и, наконец, горничной-субретки – во всем этом не было ничего нового, ничего своего. Но стихи были живыми и звучными, шутки остроумными, язык – жаргоном парижских «бульвардье», завсегдатаев Больших бульваров. Бесспорно, Александр Дюма обладал чутьем на людей. Он верил в этого маленького юношу, верил и заставлял верить других.
Через несколько дней Дюма сообщил молодому авторy, еще не пришедшему в себя от восторга, что ему пришлось переделать его комедию «от фундамента до кровли» и что соавтором Верна будет младший Александр Дюма: ведь при основании Исторического театра было решено, что его репертуар будет состоять только из пьес Дюма…
Это было первое соприкосновение Жюля Верна с изнанкой деятельности великолепного Дюма, изнанкой, о которой он до сих пор знал только понаслышке. Это было, быть может, первое столкновение Верна с литературными нравами Франции того времени, да того ли только? Первое, однако далеко не последнее. Дилемма была ясной. Протестовать, как советовал молодой Эрнест Женевуа, товарищ по Нанту? Но протестовать – это значило отказаться от постановки пьесы, быть может, порвать со всем кругом Дюма, и бороться – бороться без средств, без имени, без союзников… И молодой Жюль Верн, чьи наивные иллюзии впервые получили такой страшный удар, не нашел в себе сил для протеста и борьбы…
Премьера пьесы состоялась 12 июня 1850 года. В великолепном здании на Тампльском бульваре, на которое так недавно с трепетом взирал молодой провинциал, Жюль Верн увидел своих героев ожившими, услышал свои слова, произносимые другими людьми. Это было непреодолимое волшебство, уносящее его прочь от земли!..
Жюль Верн вышел из театра знаменитостью, по крайней мере, так ему казалось. Его окружали и поздравляли ближайшие друзья – молодые писатели, музыканты, художники, такие же «знаменитости», как и сам герой дня: ведь у большинства из них не было опубликовано, исполнено или выставлено ни одного произведения… На квартире композитора Адриана Талекси состоялся товарищеский ужин. Всего собралось одиннадцать человек. И Жюль Верн, лишь недавно так остро испытавший одиночество в литературном Париже, полушутливо-полусерьезно провозгласил рождение нового общества: «Обеды одиннадцати холостяков» (onze – sens-femmes), по числу присутствующих, только мужчин, из которых никто не был женат.
Любопытно, что это дружеское общество молодых парижан – ибо парижанином нужно не родиться, а суметь сделаться, – стало реальностью. Каждую неделю они собирались за не слишком роскошным обедом, обсуждали литературные события, делились своими планами, читали стихи, занимались музыкой, просто шутили и смеялись. И признанным вожаком этого кружка, истинным вдохновителем всех буффонад и арлекинад был Жюль Верн.
Из кого состояла эта довольно разношерстная компания? Перечисление имен этих молодых людей довольно любопытно. Стоп, Делиу, Давид Пифоль, Анри Касперс, Филипп Жилль, Катрелль, по прозвищу «Колючка», Шарль де Бешенек, Эжень Верконсен, Эрнест Буланже, Адриан Талекси – таковы «одиннадцать» первого призыва (одиннадцатый сам Верн). Позже к ним присоединились молодые друзья Талекси – певец Надо, Виллемансан и Фурнье-Сарловез, а также двое нантских товарищей Верна по лицею – верный Иньяр и молодой Шарль Мезоннёв, которого друзья именовали «финансистом», служащий парижской биржи.
В этом окружении молодого Верна нет ни одного значительного имени, нет инженеров, ученых или путешественников, как могли бы ожидать биографы. Медленно, очень медленно расширялся кругозор молодого Жюля Верна. Переход от крохотного мирка острова Фейдо и бретонского Нанта к Парижу был для него потрясением: ветер эпохи был слишком суров, к нему нужно было еще привыкнуть. И Жюль Верн, прежде чем охватить своим взглядом Францию и другие страны, стал всего-навсего гражданином маленькой литературной республики Монмартрского холма, отгородившейся от политической жизни Франции.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37


А-П

П-Я