https://wodolei.ru/catalog/kuhonnie_moyki/rakoviny-dlya-kuhni/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Горничная принесла кофе, и Натали с улыбкой взяла из рук Нэнси чашку. Она отпила глоток и, прищурившись, посмотрела на хозяйку.
– Джон Линдсей сказал о вас: «Она создана для великой цели». Это нешуточный комплимент. Как бы вы могли прокомментировать это высказывание?
– В политике ценнее прогнозы, чем комплименты, – сухо ответила Нэнси. – Однако сейчас любой прогноз преждевременен.
Пристрелка пока не предвещала ничего хорошего.
– Вы явились издалека.
– В каком смысле? Вы имеете в виду время, политическое направление или географию?
– Вы из Кастелламаре-дель-Гольфо. Это, если я не ошибаюсь, городишко или селение на острове Сицилия, где политика и социальные проблемы так тесно взаимосвязаны. Вы родились там?
– Совершенно верно. И горжусь историей и культурным наследием своей страны.
– Ваш отец был швейцаром в отеле «Плаза»?
– Да. Это профессия трудная, низко оплачиваемая, но вполне достойная уважения.
– Правда ли, что ваша бабушка была безграмотной?
– У меня два диплома, – улыбнулась Нэнси, – один отнесем на бабушкин счет.
– Я хотела сказать, что не на Сицилии вообще, а в Кастелламаре-дель-Гольфо – нелегкая жизнь. Там действует закон всевластности мафии. – Натали раздраженно загасила сигарету в хрустальной пепельнице.
– Я эмигрировала из замкнутого мирка, из жестокого и варварского общества, где закон диктуют сильнейшие. И мораль там простая – око за око. По существу, то же самое, но в другом масштабе происходит и здесь.
Журналистка проигнорировала подтекст.
– Госпожа Карр, – продолжала она, – или, быть может, вы предпочитаете, чтобы я называла вас госпожа Доминичи – по фамилии вашего первого мужа? Или госпожа Пертиначе, по вашей девичьей фамилии…
Нэнси улыбнулась.
– Очевидно, единственное, что вас смущает, – выбор? Решайте сами.
– Вы росли в доме Фрэнка Лателлы, – бесстрастно констатировала журналистка, – главы «Коза Ностры». Ваш первый муж, Хосе Висенте Доминичи, использовал спортивный клуб для прикрытия своей сомнительной деятельности. Кое-кто утверждает, адвокат Карр, что вы являетесь членом Комиссии мафии – специфического совета, координирующего деятельность «Коза Ностры». Видимо, устремившись к креслу губернатора, вы собираетесь плотно прикрыть дверь в кладовку с грязным бельем? Вы уверены, что эту дверь никто не захочет открыть?
«Ей нужна сенсация, она объявила войну и жаждет моей крови», – решила Нэнси.
– Вам же, мисс Гудмен, по сей день удается прятать свое грязное белье, – нанесла она ответный удар, – а между тем ваша кладовка забита им до отказа.
Журналистка густо покраснела и отвела удар, задав точно выверенный, а потому банальный вопрос:
– Вы угрожаете?
– Я лишь отвечаю на ваши вопросы, дорогая моя.
Кажется, все становилось на свои места, ходы этой ретивой дамы Нэнси предугадала.
– Вы по-прежнему утверждаете, что мафии не существует? – снова пошла в атаку журналистка.
– Не имею ни малейшего намерения отрицать существование мафии. Я росла, как вы правильно сказали, в семье Фрэнка Лателлы – это общеизвестный факт, было бы нелепо оспаривать это. Но разве это преступление? Коррупция, наводняющая город, взятки, которые берут государственные служащие, подкуп полицейских – вот это преступления. Преступления – наркобизнес, рэкет и проституция. Но что преступного вы видите в том, что человек, приехавший с итальянского острова, становится кем-то в такой большой стране, как Америка?
До сих пор Нэнси удавалось направлять беседу в нужное ей русло, но безошибочный инстинкт подсказывал, что рано трубить победу. Пресса уже муссировала предположение о ее связи с мафией, это делалось и в отношении других политических деятелей и людей искусства. Она столкнулась с этим во время избирательной кампании, когда была депутатом от Куинс. У Нэнси было достаточно здравого смысла, чтобы не отрицать широко известные факты своей биографии. Но никто и никогда не смог бы представить доказательства ее участия в делах мафии или хотя бы попустительства.
Журналистка поставила кофейную чашечку на блюдце и, наклонившись вперед, подняла глаза на хозяйку дома. В этом взгляде таилась угроза.
– А убийство – не преступление? – поинтересовалась она медоточивым голосом. – Говорят, на вашей совести жизни двух мужчин, – резко бросила она. – В возрасте восемнадцати лет вы застрелили своего любовника. Он был ирландским киллером, работавшим на Фрэнка Лателлу. Шон Мак-Лири, так его звали. Тогда вы еще были Нэнси Пертиначе. Припоминаете, адвокат Карр? Это убийство благодаря показаниям некоторых свидетелей осталось в архивах как всего лишь дорожное происшествие. Хотелось бы услышать ваш рассказ.
На лице Нэнси застыла непроницаемая маска.
– Мой информатор также утверждает, что отец вашего сына Шона – убитый вами любовник. Хосе Висенте Доминичи, за которого вы вышли замуж после смерти любовника, усыновил ребенка. Шон Доминичи, ведь так зовут вашего сына? – Натали Гудмен смотрела торжествующе.
Нэнси сохраняла невозмутимость.
– Пока вы решаете, что ответить, я могла бы продолжить… Итак, мой источник также располагает сведениями, что вы убили любовника вашей матери – Тони Кроче, ее двоюродного брата, который эмигрировал в Америку раньше вас. Вы были девочкой, когда у вас на глазах застрелили вашего отца. Кажется, насильственная смерть – удел многих членов вашей семьи. После истории с Тони Кроче вы всей семьей вернулись на Сицилию. Там застрелили вашу мать. Госпожа Карр, вы подтверждаете все это или нет? – бесстрастно отчеканила каждое слово Натали Гудмен.
Голос, чеканящий жестокие обвинения, доносился до Нэнси словно издалека. Ее охватило паническое смятение, но в лице ее по-прежнему была уверенность – Нэнси отлично владела собой.
На секунду ей показалось, что комната пошла кругом и образовала засасывающую вниз воронку. Мощные жернова словно перемалывали и Нэнси, и Шона, и Тони, и ее мать – всех этих призраков прошлого, потревоженных журналисткой. Нэнси снова услышала выстрел и увидела, как взорвалась, словно тыква, голова Тони Кроче. Вопль матери острой болью отозвался в ушах. Нэнси снова почувствовала на губах тепло губ Шона, вкус его крови. Услышала словно со стороны свой голос, когда она шептала ему в слезах: «Шон, любовь моя, не покидай меня, ты мне нужен». Душераздирающий крик рвался у Нэнси из глубины души, но Натали Гудмен не могла слышать его.
– Ну что, госпожа Карр, подготовили свой захватывающий рассказ? А может быть, дадите опровержение? – неумолимо вопрошал голос журналистки.
Нэнси молча поднялась с кресла и приблизилась к журналистке. Натали почувствовала себя неуютно.
– На этом, мисс, наша беседа закончена, – сказала Нэнси ровным, будничным голосом.
– Вы понимаете, что я могу написать о вас разоблачительную статью? – нанесла последний удар гостья, поспешно собирая свои вещи.
– Вы вольны писать, что вам вздумается, но надеюсь, вы понимаете, к чему это может привести.
Нэнси нажала кнопку под крышкой письменного стола, появился секретарь.
– Мисс Гудмен уходит, проводите ее, пожалуйста.
Натали Гудмен спрятала диктофон в сумочку и последовала за секретарем. Она ожидала опровержения, объяснений, скандала и криков, наконец. А ее окончательно и бесповоротно выставили.
Нэнси смотрела, как журналистка уходит, но не видела ее. Гудмен больше не существовала для нее. Только сама интервьюерша знала, что она еще жива.
Глава 5
Когда зазвонил телефон, сумеречные тени уже окутали кабинет. Нэнси обнаружила, что разорвала в клочки свой батистовый платок. Это – мера ее внутреннего напряжения, ее разрядка, помогающая прийти в себя. Нэнси сняла трубку.
– Звонит мистер Карр, – сообщил Лу, секретарь.
– Соедините, – вздохнула она, все еще сосредоточенная и напряженная. Послышался едва различимый щелчок, затем уверенный чистый голос Тейлора:
– Как прошло интервью? Нэнси на мгновение растерялась.
– Прекрасно.
– Не так страшен черт, как его малюют? – облегченно сказал Тейлор.
– Журналистка – очаровательное существо, – продолжала врать Нэнси. Незачем впутывать Тейлора в свои дела. Это не в ее правилах.
– Ты фантастически обаятельная женщина, – сказал он тоном соблазнителя, который давно приберегал этот комплимент для одной нее. – Что собираешься делать вечером?
Нэнси представила, как Тейлор безмятежно сидит в кожаном кресле в старой библиотеке фамильного дома с рюмкой любимого бренди в руке.
– Еще не решила. Может быть, поужинаю вместе с Сэлом и невесткой. Потом займусь корреспонденцией. Перед сном позвоню тебе. – Она положила трубку и вызвала секретаря: – Лу, принимайте телефонные звонки. Я ухожу.
Она поднялась наверх по внутренней лестнице, соединявшей кабинет со спальней, и переоделась в гардеробной. Нэнси спешила. Она натянула спортивный костюм, собрала волосы на затылке и заколола их шпильками. Натянула большой вязаный берет, надела большие темные очки. Взглянула в зеркало – неузнаваема.
Нэнси торопливо вышла из дома, вскочила на ходу в автобус и вышла на остановке «Квартал Литл-Итали». На Малберри-стрит она вошла в пиццерию «У Саверио», заказала неаполитанскую пиццу «кальцоне» и пиво. Пока подавали, успела позвонить и снова вернуться за свой столик.
Встреча с Натали Гудмен потрясла ее так сильно, как это не случалось со времени трагической гибели Шона. Кто снабдил журналистку информацией, которая ничем не могла быть подтверждена? Нэнси не столько волновал сам вопрос, сколько ее собственная острая реакция. Справиться с собой стоило ей неимоверных усилий, но сейчас пришло облегчение, она чувствовала, что близится час ответного удара. Она позвонила Лателле – Джуниору и попросила приехать. У Джуниора длинные руки, способные достать кого угодно.
Очень скоро перед ее столом возникла грузная фигура – высокий элегантный мужчина в свободной джинсовой куртке. Несмотря на суровый взгляд, он вдруг неожиданно мягко засмеялся.
– Привет, – сказал он, отвлекая ее от размышлений. Нэнси просветлела и подала ему руку, которую он поцеловал, прежде чем присесть за столик.
– Как себя чувствуешь, малыш?
– Когда вижу тебя, отлично. А как ты, Нэнси?
– Как побитая собака, – она положила руку на плечо Лателле, словно искала в этом прикосновении спасения.
– Расскажи все, что мне позволено знать, – с оттенком иронии попросил Джуниор.
Нэнси улыбнулась. Этот голос создавал иллюзию, что она говорит с Фрэнком Лателлой-старшим – дедушкой, от которого внуку, кроме имени, досталась и неразлучная с ним удача. Для Нэнси он по-прежнему остался Фрэнком Лателлой – Джуниором – так называли его в семье, – хотя старший Фрэнк Лателла давно умер, внук – теперь сорокалетний мужчина – владеет гостиницами, земельными участками, ресторанами, продуктовыми магазинами. Нэнси и Сэл были совладельцами некоторых его предприятий. Брат и сестра Пертиначе занимались адвокатурой и политикой, а Джуниор, получив диплом, преумножил семейное наследие посредством акционерных инвестиций и вложениями в строительство и транспорт.
Фрэнк Лателла-младший входил в число самых могущественных людей Нью-Йорка. Он был настолько богат, что мог позволить себе финансировать избирательную кампанию Нэнси, претендентки на кресло мэра.
Нэнси подробно рассказала ему о встрече с Натали Гудмен.
– Нападки республиканцев? – спросила она, обращаясь скорее к себе, чем к Фрэнку. Удары ниже пояса входили в правила игры. И сама же ответила: – Думаю, что не они.
– Я в этом абсолютно уверен.
Оба знали, что если бы политические соперники решились атаковать, то подкрепили бы обвинения доказательствами. Но было очевидно, что Гудмен стреляла наугад, пользуясь непроверенными данными. И, с другой стороны, подобные выпады совершают, как правило, в разгар избирательной кампании. А сейчас не началось даже предвыборное зондирование.
– Кто-то хочет перебить мне ноги прежде, чем я отправлюсь в путь.
Лателла кивнул.
– Боюсь, что ты права. Но почему? – Он беспокоился за Нэнси, которую любил как сестру и уважал как мать, хотя она была немногим старше его.
– У меня есть подозрение, – она подняла на него серые глаза, – но я тебе ничего не скажу, если ты сам не догадаешься. Подумай, кто тот единственный человек, которому я встала поперек дороги?
– Тут и думать нечего – мой отец.
Неарко Лателла, сын старшего Фрэнка, всегда ненавидел Нэнси, потому что Фрэнк полностью доверял ей и ценил ее больше, чем собственного сына.
– Но Неарко ведь давно живет на Сицилии и не интересуется американскими делами, – возразила ему Нэнси.
– Что правда, то правда, в те немногие разы, что я ездил к нему, мне казалось, что он и меня забыл.
– У твоего отца немало недостатков, – рассуждала Нэнси, – но он не умеет притворяться.
– Ты поручилась бы головой?
– Пожалуй, нет. Но почти уверена, что он не имеет отношения к этой истории.
– Предоставь мне разобраться в этом, – предложил Джуниор.
– Именно этого я и хотела, – улыбнулась она.
Он не знал, обоснованны ли обвинения Гудмен. Как и все, Джуниор не знал многого о жизни Нэнси. Только его дед и Хосе Висенте Доминичи знали ее тайны, но дед умер, а из Хосе и слова не вытянешь.
– Я найду средство вынудить ее к откровенности, – пообещал Фрэнк, имея в виду журналистку. – Мне интересно, где она все это откопала?
– Порядок, Фрэнк. Спасибо тебе, – Нэнси поднялась. Они ушли порознь. Только что поданная пицца «кальцоне» остывала на тарелках. Теперь, когда Джуниор без всяких просьб с ее стороны решил сам заняться этим делом, Нэнси облегченно вздохнула.
Нэнси занималась макияжем перед зеркалом – это ее всегда приятно расслабляло, когда появился сын и поцеловал ее в плечо. На ней было красное, прямое, очень прилегающее платье от Диора, простое, с глубоким круглым вырезом. Нэнси предпочитала обходиться без броских драгоценностей, у нее до сих пор была изумительная линия шеи.
– Мама, ты восхитительна, – заметил Шон и сел на табуретку за ее спиной.
У Нэнси упало сердце.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39


А-П

П-Я