https://wodolei.ru/catalog/dushevie_dveri/Ravak/
Я не был арийцем.
Красное пятно вновь исчезло, когда я подбежал к Луже. Теперь я находился на открытом пространстве, ничем не защищенный от лазерного луча, и знал, где пятно – на мне. Я бросил Доспехи в Лужу. Громко всплеснула вода, обдав меня брызгами. Латы канули в бездну. Пусть червь борется за превосходство своей расы и чистоту червей-альбиносов в подземном мире. Я усмехнулся и повернулся лицом к стрелку, готовый принять пулю. Красное пятно переползло с бедра на живот, оттуда на грудь. Я зажмурился. Умирать стало страшно, но я сделал усилие и открыл глаза. Пятно еще сидело напротив сердца. И вдруг погасло. Без Доспехов я стал не нужен.
Из леса выскочили «светлые братья» в цветастых камуфляжах, скрутили мне руки и повлекли за собой. Я не сопротивлялся.
На дороге стояли три «геленвагена». У машин меня поджидал помятый Боря, явившийся сюда не по своей воле. Поодаль возвышался стрелок в маскировочном балахоне. За спиной висела обмотанная тряпьем винтовка, похожая на толстую замшелую ветку. Украшенная зеленым мочалом чадра была откинута, и я узнал Богунова. Он курил, равнодушно глядя на меня.
Я втиснулся на заднее сиденье между парой крепких «братьев», и наш кортеж тронулся.
18
Я сидел в кресле, сложив у подбородка начавшие заживать пальцы. Почему-то казалось, что на мне наручники. Кандалов «светлые братья» не надевали, но чувство такое было. В кресле напротив помещался Володя Рерих, последний из отряда юных следопутов. Славный товарищ по детским играм и большой друг Рыжего. Кроме того, номенклатурная единица высшего звена «Светлого братства». Наши пути снова пересеклись. Похоже, надолго. Я теперь тоже стал принадлежать к «братству» на правах научного консультанта. Угроза смерти миновала, но от свободы не осталось и следа. Мы пили коньяк в особняке покойного Стаценко. Разместившийся в нем Рерих вызвал меня для обстоятельного разговора.
– Пухлого нам взять не удалось, – печально сообщил он.
Когда я немного пообтерся в «братстве», то начал понемногу вникать в расстановку сил. Эмигрировав на историческую родину, Володя вступил в ряды Светлого ордена, не последней причиной чему послужили наши трофейные экспедиции. С его знаниями он мог принести больше пользы в России, куда и вернулся по настоянию наследников идей Гиммлера и Розенберга. Именно Рериху пришла в голову идея задействовать Рыжего для розысков строптивого археолога в синявинских лесах. Я был нужен «Светлому братству» не только из-за Доспехов Чистоты. Им требовались компетентные люди, способные руководить. Если бы я в свое время принял предложение Остапа Прохоровича, мне бы не пришлось проходить все круги ада, теряя родственников и друзей. Правда, после всего происшедшего ни о какой руководящей работе не могло быть и речи. Но я все еще был востребован. Поэтому и оставался жив.
– Пухлый в лесу как у себя дома, – заметил я, пригубив из бокала золотисто-янтарный «Хайн», пятнадцать лет выдерживавшийся французами в маленьких бочках лимузенского дуба. Отношение к напиткам у Рериха было несравненно цивилизованнее, чем даже у Конна. Заметно, что человек пожил в Европе.
– Пухлый погиб, – сказал Володя.
– Вот как, – пробормотал я. Слова эти легли тяжким грузом на мое сердце. – Подстрелили в горячке?
– Нет. Приехали на дачу в Синявино-один, а он ждал гостей. Дом не окружили, и ему, я так понимаю, удалось проскочить в лес. Гнались-гнались за ним, а потом раздался мощный взрыв.
«Подорвал „стотонную мину"», – сообразил я. Немецкая семисоткилограммовая авиабомба должна бабахнуть так, что костей не соберешь.
– Из наших погибло трое, еще трое контужены, и у одного множественные переломы, – поморщившись, сказал Рерих. Ему было неприятно об этом вспоминать. Инициатором охоты на Пухлого Володя выступил на свой страх и риск.
Общую картину я составил по его обмолвкам, об остальном догадался самостоятельно, улавливая некоторые подводные течения в море арийской стихийности. Найденные на месте покушения на Стаценко противотанковые ружья свидетельствовали о том, что действовал трофейщик. Им мог быть, скорее всего, археолог-злодей, но Володя, давно метивший на место Остапа Прохоровича, решил для пользы дела поберечь меня и подставил Пухлого, правильно рассчитав, что живым его взять непросто. Так и получилось. Чачелов замолчал навеки, удалившись в Поля Бесконечных Трофеев. Правда, прихватил с собой слишком много народу, что угнетало Рериха. Все-таки он был «светлым братом».
– От Пухлого нашли только фуражку, – закончил он, ставя бокал на столик.
Мы сидели в библиотеке, более напоминающей неряшливый музейный запасник. На журнальном столике, поместившемся между наших кресел, покрывался пылью невостребованный хумидор Остапа Прохоровича и манерная гильотинка от «Кензо». Рерих сигары не курил. В доме, куда он переехал недавно, все напоминало о предыдущем хозяине.
– Надо было Богунова с отрядом послать, – посоветовал я. – Рыжий бы его взял.
– Богунов был на тебя задействован. – Рерих налил еще коньяку нам обоим. Говорил он так обыденно и спокойно, что у меня волосы на голове топорщились. Кое в чем жидовские комиссары не ошибались, костеря нацистскую жестокость. Белокурый Рерих был истинный ариец, и людские страдания, вызванные работой Братства, были ему побоку. Равно как и нашему общему знакомому с кельтской татуировкой.
Теперь я понимал, что имел в виду Чачелов, называя Богунова «аморальным типусом». Рыжий вовсе не стремился меня ликвидировать – ему за это не платили. Нас с Пухлым надували, как юнцов. Не ставил засадный ганс перед собой задачи уничтожить свидетелей синявинской бойни. Он выполнял свою работу, и только. Убийство Крейзи и тестя, неудачное покушение на Пухлого, нападение в парадной – были всего лишь попытками меня запугать, принудить расстаться с Доспехами. Но не учли в «Светлом братстве» моей психологии, норовистости и упрямства, не ожидали, что буду я наперекор поступать всякому, кто попробует меня взять за горло. Единственным правильным моим поступком в непрекращающейся череде промахов и ошибок было то, что я утопил Доспехи в Луже. Там, у кургана, куда «братья» прибыли, пленив возвратившегося в город Борю, Рыжий готовился валить меня, если я снова откажусь расстаться с Доспехами. Утопив волшебные латы, я стал не нужен. Хорошо, что успел сделать это вовремя, – более гоняться за мной меченосцы не собирались.
Вова был профессионалом. Он исполнял только ту работу, за которую ему платили. Не меньше, но и не больше. Прежде я этого уразуметь не мог. Теперь, как мне казалось, все встало на свои места. Доспехи упокоились там, откуда достать их будет весьма непросто, за тестя я отомстил, а Володя Рерих занял пост Остапа Прохоровича Стаценко.
– Ты, я так понимаю, хорошо разбираешься во всем этом, – обвел рукой Володя ряды книжных полок.
«Сука ты, Володенька, – злобно подумал я. – Ну, ничего, как-нибудь сквитаемся. И за Пухлого тоже».
– Ну, не так, чтобы совсем уж хорошо…
– Можешь остаться здесь пожить, – свежеиспеченный домовладелец зла на меня не держал, – у тебя, я так понимаю, в семье разлад. Заодно приведешь здесь все в порядок.
Я согласился. С Маринкой и тещей отношения стали не то чтобы натянутыми, но… В общем, обоюдный отдых друг от друга нам бы не помешал. И я остался. Работать на барина.
Мой «светлый брат» дома бывал нечасто. Однако же роскошь коттеджа притягивала его, и Рерих взял себе за правило почти каждый вечер ужинать в моей компании. Возможно, причиной тому были увлекательные экскурсы в историю, которым я предавался со скуки. Так или иначе, но Володя вскоре увлекся книгами из стаценковской библиотеки. Однажды я рассказал ему о раскопках кургана, в котором были найдены Доспехи Чистоты. Рерих изрядно удивился, услышав об отпечатке огромной ладони, выплавленной в граните.
– Можно съездить посмотреть, – предложил я.
– Я так понимаю, экспедиция за Доспехами Чистоты готовится, – сообщил Володя, – так что мы все равно скоро поедем туда.
– Я могу быть полезен? – в голосе моем прозвучала, должно быть, немалая доля иронии, потому что Рерих поморщился.
– Как же без тебя? Ты нас и поведешь.
В свое время промеры шестом ничего не дали, а веревка с грузом тонула в Луже под своим весом, показывая то тридцать метров, то все пятьдесят. Одно было ясно – без аквалангистов не обойтись.
– Вы еще и нырять заставите, – вздохнул я, – а там вода холодная, да и плаваю я как рыба-утюг.
– Ничего. Как мать-перемать, так мать-перемать, а как мать-перемать, так хрен? – совдеповский юмор Рерих в Германии не растерял. – Не хочешь нырять – заставим, не можешь – научим. Ты ведь в Братстве теперь, а Братство, оно как армия.
– Я на военной кафедре обучался.
Мы посмеялись. Я еще раз подумал, что обязательно сквитаюсь с Рерихом. Не потому, что он был из стана моих врагов, а просто по той причине, что оказался в пределах досягаемости. Других уязвимых «светлых братьев» под рукой не было.
– Слушай, я в библиотеке вчера копался и нашел одну презабавную книгу. – Володя допил коньяк и поставил бокал на стол. – Целый день о ней сегодня думал. Погоди, сейчас принесу.
Он вернулся с антикварным фолиантом под мышкой.
– Вот, гляди, – сказал он, водружая фолиант рядом со мной. – Листал-листал, и вдруг на тебе!
Рерих ткнул в заднюю сторону форзаца, покрытую ровными строками убористого текста. Ниже помещалась какая-то схема.
– Что это за письмена? – недоуменно воззрился я на схему. Она напоминала план дома с участком.
– Я бы и сам хотел знать. – Володя придвинул стул и сел рядом со мной. Наши носы уткнулись в книгу. – Не могу разобрать, на каком языке это написано. Шпрехаю и спикаю я весьма прилично, немного разбираюсь во французском и польском. Это же, – ткнул он пальцем в страницу, – не похоже ни на один язык.
– Забавно, – пробормотал я, пытаясь разобрать первую фразу. «At asedra, odal soda. Gink ti cansom sipe omse. At icy tilsena utna». Чернила от времени выцвели. – Действительно странное какое-то рукописание.
– Что же это может быть?
– Не берусь судить, абракадабра какая-то.
– Я так понимаю, это шифр. – Володя Рерих озадаченно почесал переносицу.
– Не исключено, – пожал я плечами и налил нам обоим еще коньяку. – Писано латиницей, но не представляю, к какой языковой семье его отнести. Напоминает чем-то латынь, или, скорее, оско-умбрийский язык, или даже тохарский. Я, конечно, не лингвист, но текст равным образом можно определить как родственный индо-иранской группе.
– Коктейль, я так понимаю. – Рерих с уважением поглядел на меня. – Что, если такого языка вообще не существует?
– Как так не существует? – смешался я. – Да мы его имеем как очевидный факт! Налицо присущий языку ритм. Если ставить ударение на последнем слоге… – бокал замер у моего рта, – то чувствуется рифма. Да это стихи!
– Стихи? – изумился Рерих.
– Стихи, только написано в строчку. Если придать им определенный размер… Я не баловался поэзией, но все же. – Я перевел взгляд на Рериха. – Есть карандаш и листочек?
– Найдется, – ошеломленный Володя предоставил в мое распоряжение кубик американской бумаги для заметок и изящный «паркер» в скромном платинированном корпусе. Когда я заведу себе такой? Наверное, хорошо служить в «Светлом братстве».
– Возьмем в качестве примера хотя бы первую фразу и придадим ей размер, – набросал я на листке свою версию. – Вот, прочти. На подчеркнутой букве делай ударение.
At asedra,
odal soda.
Gink ti cansom
sipe omse.
At icy
tilsena utna.
Помолчали. Подумали.
– Вот как. Действительно, похоже, – промолвил Володя.
Он взял листок и книгу, забился в кресло у окна и, насупившись, принялся изучать оба артефакта, натруженно соображая с пьяных глаз.
Я смаковал коньяк, подумывая, не пойти ли мне спать, бросив к чертям собачьим этого шифровальщика с его книгой. Но было интересно, чего он там нарифмует. Неожиданно Рерих задвигался, схватил «паркер» и зашелестел бумагой. Я отложил недоеденный птифур.
– Что-нибудь получается? – спросил я.
– Я понял, что это такое. – Рерих производил впечатление человека, находящегося во власти поразительного открытия. – Это никакой не язык – это шифр. Это русский, только написан латинскими буквами справа-налево!
– Да ну. – Я подскочил к нему, но Володя встал мне навстречу и брякнул книгу на стол. Мы одновременно склонились над ней и крепко треснулись лбами. Посмотрели друг на друга и рассмеялись.
– Я глядел на твой стих и все прикидывал, как его переиначить, а потом случайно прочел наоборот. Совершенно непроизвольно вышло. Я сначала даже сам не понял. Мешали знаки препинания. Потом догадался, что точки с запятыми здесь лишние и расставлены исключительно для отвода глаз. «Антуан, если ты читаешь мое письмо, значит, книга дошла до адресата».
– А ведь точно, – похвалил я. – Легко можно было перевести в кириллицу. Ну, голова у тебя. Как все просто! Написано на русском, только без твердых и мягких знаков, которых нет в латинском алфавите, да буква «ч» заменена на «с» при переводе в иную транскрипцию. Как же я сам не догадался! А котелок у тебя, Володя, варит будь здоров.
Рерих зарделся.
Я потянулся было к книге, но Володя быстро закрыл схему ладонью.
– В чем дело?
– Это мое имущество, – резонно заметил Рерих.
– Ну, как знаешь.
Я надулся и сел обратно за стол. Надо допивать коньяк и отправляться баиньки. К черту этого самовлюбленного открывателя золотых жуков. Володя захлопнул фолиант и замер, положив руку на крышку и что-то прикидывая. Заметив, что я намерен уйти, он наконец-то решился:
– Обожди минутку.
– Слушаю, – голос мой звучал с прохладцей, как обращение к человеку, с которым нечего делить.
– Что такое тол? Это сколько? Вопрос напоминал приглашение.
– Одиннадцать и семь десятых грамма, – смягчился я, видя, что напарник не собирается меня кидать. – Тол – это банковская мера веса, принятая для калибровки слитков драгоценных металлов.
– Хочешь долю? – спросил Рерих.
* * *
Ввиду особой конфиденциальности дела Рерих обошелся без личного шофера.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45
Красное пятно вновь исчезло, когда я подбежал к Луже. Теперь я находился на открытом пространстве, ничем не защищенный от лазерного луча, и знал, где пятно – на мне. Я бросил Доспехи в Лужу. Громко всплеснула вода, обдав меня брызгами. Латы канули в бездну. Пусть червь борется за превосходство своей расы и чистоту червей-альбиносов в подземном мире. Я усмехнулся и повернулся лицом к стрелку, готовый принять пулю. Красное пятно переползло с бедра на живот, оттуда на грудь. Я зажмурился. Умирать стало страшно, но я сделал усилие и открыл глаза. Пятно еще сидело напротив сердца. И вдруг погасло. Без Доспехов я стал не нужен.
Из леса выскочили «светлые братья» в цветастых камуфляжах, скрутили мне руки и повлекли за собой. Я не сопротивлялся.
На дороге стояли три «геленвагена». У машин меня поджидал помятый Боря, явившийся сюда не по своей воле. Поодаль возвышался стрелок в маскировочном балахоне. За спиной висела обмотанная тряпьем винтовка, похожая на толстую замшелую ветку. Украшенная зеленым мочалом чадра была откинута, и я узнал Богунова. Он курил, равнодушно глядя на меня.
Я втиснулся на заднее сиденье между парой крепких «братьев», и наш кортеж тронулся.
18
Я сидел в кресле, сложив у подбородка начавшие заживать пальцы. Почему-то казалось, что на мне наручники. Кандалов «светлые братья» не надевали, но чувство такое было. В кресле напротив помещался Володя Рерих, последний из отряда юных следопутов. Славный товарищ по детским играм и большой друг Рыжего. Кроме того, номенклатурная единица высшего звена «Светлого братства». Наши пути снова пересеклись. Похоже, надолго. Я теперь тоже стал принадлежать к «братству» на правах научного консультанта. Угроза смерти миновала, но от свободы не осталось и следа. Мы пили коньяк в особняке покойного Стаценко. Разместившийся в нем Рерих вызвал меня для обстоятельного разговора.
– Пухлого нам взять не удалось, – печально сообщил он.
Когда я немного пообтерся в «братстве», то начал понемногу вникать в расстановку сил. Эмигрировав на историческую родину, Володя вступил в ряды Светлого ордена, не последней причиной чему послужили наши трофейные экспедиции. С его знаниями он мог принести больше пользы в России, куда и вернулся по настоянию наследников идей Гиммлера и Розенберга. Именно Рериху пришла в голову идея задействовать Рыжего для розысков строптивого археолога в синявинских лесах. Я был нужен «Светлому братству» не только из-за Доспехов Чистоты. Им требовались компетентные люди, способные руководить. Если бы я в свое время принял предложение Остапа Прохоровича, мне бы не пришлось проходить все круги ада, теряя родственников и друзей. Правда, после всего происшедшего ни о какой руководящей работе не могло быть и речи. Но я все еще был востребован. Поэтому и оставался жив.
– Пухлый в лесу как у себя дома, – заметил я, пригубив из бокала золотисто-янтарный «Хайн», пятнадцать лет выдерживавшийся французами в маленьких бочках лимузенского дуба. Отношение к напиткам у Рериха было несравненно цивилизованнее, чем даже у Конна. Заметно, что человек пожил в Европе.
– Пухлый погиб, – сказал Володя.
– Вот как, – пробормотал я. Слова эти легли тяжким грузом на мое сердце. – Подстрелили в горячке?
– Нет. Приехали на дачу в Синявино-один, а он ждал гостей. Дом не окружили, и ему, я так понимаю, удалось проскочить в лес. Гнались-гнались за ним, а потом раздался мощный взрыв.
«Подорвал „стотонную мину"», – сообразил я. Немецкая семисоткилограммовая авиабомба должна бабахнуть так, что костей не соберешь.
– Из наших погибло трое, еще трое контужены, и у одного множественные переломы, – поморщившись, сказал Рерих. Ему было неприятно об этом вспоминать. Инициатором охоты на Пухлого Володя выступил на свой страх и риск.
Общую картину я составил по его обмолвкам, об остальном догадался самостоятельно, улавливая некоторые подводные течения в море арийской стихийности. Найденные на месте покушения на Стаценко противотанковые ружья свидетельствовали о том, что действовал трофейщик. Им мог быть, скорее всего, археолог-злодей, но Володя, давно метивший на место Остапа Прохоровича, решил для пользы дела поберечь меня и подставил Пухлого, правильно рассчитав, что живым его взять непросто. Так и получилось. Чачелов замолчал навеки, удалившись в Поля Бесконечных Трофеев. Правда, прихватил с собой слишком много народу, что угнетало Рериха. Все-таки он был «светлым братом».
– От Пухлого нашли только фуражку, – закончил он, ставя бокал на столик.
Мы сидели в библиотеке, более напоминающей неряшливый музейный запасник. На журнальном столике, поместившемся между наших кресел, покрывался пылью невостребованный хумидор Остапа Прохоровича и манерная гильотинка от «Кензо». Рерих сигары не курил. В доме, куда он переехал недавно, все напоминало о предыдущем хозяине.
– Надо было Богунова с отрядом послать, – посоветовал я. – Рыжий бы его взял.
– Богунов был на тебя задействован. – Рерих налил еще коньяку нам обоим. Говорил он так обыденно и спокойно, что у меня волосы на голове топорщились. Кое в чем жидовские комиссары не ошибались, костеря нацистскую жестокость. Белокурый Рерих был истинный ариец, и людские страдания, вызванные работой Братства, были ему побоку. Равно как и нашему общему знакомому с кельтской татуировкой.
Теперь я понимал, что имел в виду Чачелов, называя Богунова «аморальным типусом». Рыжий вовсе не стремился меня ликвидировать – ему за это не платили. Нас с Пухлым надували, как юнцов. Не ставил засадный ганс перед собой задачи уничтожить свидетелей синявинской бойни. Он выполнял свою работу, и только. Убийство Крейзи и тестя, неудачное покушение на Пухлого, нападение в парадной – были всего лишь попытками меня запугать, принудить расстаться с Доспехами. Но не учли в «Светлом братстве» моей психологии, норовистости и упрямства, не ожидали, что буду я наперекор поступать всякому, кто попробует меня взять за горло. Единственным правильным моим поступком в непрекращающейся череде промахов и ошибок было то, что я утопил Доспехи в Луже. Там, у кургана, куда «братья» прибыли, пленив возвратившегося в город Борю, Рыжий готовился валить меня, если я снова откажусь расстаться с Доспехами. Утопив волшебные латы, я стал не нужен. Хорошо, что успел сделать это вовремя, – более гоняться за мной меченосцы не собирались.
Вова был профессионалом. Он исполнял только ту работу, за которую ему платили. Не меньше, но и не больше. Прежде я этого уразуметь не мог. Теперь, как мне казалось, все встало на свои места. Доспехи упокоились там, откуда достать их будет весьма непросто, за тестя я отомстил, а Володя Рерих занял пост Остапа Прохоровича Стаценко.
– Ты, я так понимаю, хорошо разбираешься во всем этом, – обвел рукой Володя ряды книжных полок.
«Сука ты, Володенька, – злобно подумал я. – Ну, ничего, как-нибудь сквитаемся. И за Пухлого тоже».
– Ну, не так, чтобы совсем уж хорошо…
– Можешь остаться здесь пожить, – свежеиспеченный домовладелец зла на меня не держал, – у тебя, я так понимаю, в семье разлад. Заодно приведешь здесь все в порядок.
Я согласился. С Маринкой и тещей отношения стали не то чтобы натянутыми, но… В общем, обоюдный отдых друг от друга нам бы не помешал. И я остался. Работать на барина.
Мой «светлый брат» дома бывал нечасто. Однако же роскошь коттеджа притягивала его, и Рерих взял себе за правило почти каждый вечер ужинать в моей компании. Возможно, причиной тому были увлекательные экскурсы в историю, которым я предавался со скуки. Так или иначе, но Володя вскоре увлекся книгами из стаценковской библиотеки. Однажды я рассказал ему о раскопках кургана, в котором были найдены Доспехи Чистоты. Рерих изрядно удивился, услышав об отпечатке огромной ладони, выплавленной в граните.
– Можно съездить посмотреть, – предложил я.
– Я так понимаю, экспедиция за Доспехами Чистоты готовится, – сообщил Володя, – так что мы все равно скоро поедем туда.
– Я могу быть полезен? – в голосе моем прозвучала, должно быть, немалая доля иронии, потому что Рерих поморщился.
– Как же без тебя? Ты нас и поведешь.
В свое время промеры шестом ничего не дали, а веревка с грузом тонула в Луже под своим весом, показывая то тридцать метров, то все пятьдесят. Одно было ясно – без аквалангистов не обойтись.
– Вы еще и нырять заставите, – вздохнул я, – а там вода холодная, да и плаваю я как рыба-утюг.
– Ничего. Как мать-перемать, так мать-перемать, а как мать-перемать, так хрен? – совдеповский юмор Рерих в Германии не растерял. – Не хочешь нырять – заставим, не можешь – научим. Ты ведь в Братстве теперь, а Братство, оно как армия.
– Я на военной кафедре обучался.
Мы посмеялись. Я еще раз подумал, что обязательно сквитаюсь с Рерихом. Не потому, что он был из стана моих врагов, а просто по той причине, что оказался в пределах досягаемости. Других уязвимых «светлых братьев» под рукой не было.
– Слушай, я в библиотеке вчера копался и нашел одну презабавную книгу. – Володя допил коньяк и поставил бокал на стол. – Целый день о ней сегодня думал. Погоди, сейчас принесу.
Он вернулся с антикварным фолиантом под мышкой.
– Вот, гляди, – сказал он, водружая фолиант рядом со мной. – Листал-листал, и вдруг на тебе!
Рерих ткнул в заднюю сторону форзаца, покрытую ровными строками убористого текста. Ниже помещалась какая-то схема.
– Что это за письмена? – недоуменно воззрился я на схему. Она напоминала план дома с участком.
– Я бы и сам хотел знать. – Володя придвинул стул и сел рядом со мной. Наши носы уткнулись в книгу. – Не могу разобрать, на каком языке это написано. Шпрехаю и спикаю я весьма прилично, немного разбираюсь во французском и польском. Это же, – ткнул он пальцем в страницу, – не похоже ни на один язык.
– Забавно, – пробормотал я, пытаясь разобрать первую фразу. «At asedra, odal soda. Gink ti cansom sipe omse. At icy tilsena utna». Чернила от времени выцвели. – Действительно странное какое-то рукописание.
– Что же это может быть?
– Не берусь судить, абракадабра какая-то.
– Я так понимаю, это шифр. – Володя Рерих озадаченно почесал переносицу.
– Не исключено, – пожал я плечами и налил нам обоим еще коньяку. – Писано латиницей, но не представляю, к какой языковой семье его отнести. Напоминает чем-то латынь, или, скорее, оско-умбрийский язык, или даже тохарский. Я, конечно, не лингвист, но текст равным образом можно определить как родственный индо-иранской группе.
– Коктейль, я так понимаю. – Рерих с уважением поглядел на меня. – Что, если такого языка вообще не существует?
– Как так не существует? – смешался я. – Да мы его имеем как очевидный факт! Налицо присущий языку ритм. Если ставить ударение на последнем слоге… – бокал замер у моего рта, – то чувствуется рифма. Да это стихи!
– Стихи? – изумился Рерих.
– Стихи, только написано в строчку. Если придать им определенный размер… Я не баловался поэзией, но все же. – Я перевел взгляд на Рериха. – Есть карандаш и листочек?
– Найдется, – ошеломленный Володя предоставил в мое распоряжение кубик американской бумаги для заметок и изящный «паркер» в скромном платинированном корпусе. Когда я заведу себе такой? Наверное, хорошо служить в «Светлом братстве».
– Возьмем в качестве примера хотя бы первую фразу и придадим ей размер, – набросал я на листке свою версию. – Вот, прочти. На подчеркнутой букве делай ударение.
At asedra,
odal soda.
Gink ti cansom
sipe omse.
At icy
tilsena utna.
Помолчали. Подумали.
– Вот как. Действительно, похоже, – промолвил Володя.
Он взял листок и книгу, забился в кресло у окна и, насупившись, принялся изучать оба артефакта, натруженно соображая с пьяных глаз.
Я смаковал коньяк, подумывая, не пойти ли мне спать, бросив к чертям собачьим этого шифровальщика с его книгой. Но было интересно, чего он там нарифмует. Неожиданно Рерих задвигался, схватил «паркер» и зашелестел бумагой. Я отложил недоеденный птифур.
– Что-нибудь получается? – спросил я.
– Я понял, что это такое. – Рерих производил впечатление человека, находящегося во власти поразительного открытия. – Это никакой не язык – это шифр. Это русский, только написан латинскими буквами справа-налево!
– Да ну. – Я подскочил к нему, но Володя встал мне навстречу и брякнул книгу на стол. Мы одновременно склонились над ней и крепко треснулись лбами. Посмотрели друг на друга и рассмеялись.
– Я глядел на твой стих и все прикидывал, как его переиначить, а потом случайно прочел наоборот. Совершенно непроизвольно вышло. Я сначала даже сам не понял. Мешали знаки препинания. Потом догадался, что точки с запятыми здесь лишние и расставлены исключительно для отвода глаз. «Антуан, если ты читаешь мое письмо, значит, книга дошла до адресата».
– А ведь точно, – похвалил я. – Легко можно было перевести в кириллицу. Ну, голова у тебя. Как все просто! Написано на русском, только без твердых и мягких знаков, которых нет в латинском алфавите, да буква «ч» заменена на «с» при переводе в иную транскрипцию. Как же я сам не догадался! А котелок у тебя, Володя, варит будь здоров.
Рерих зарделся.
Я потянулся было к книге, но Володя быстро закрыл схему ладонью.
– В чем дело?
– Это мое имущество, – резонно заметил Рерих.
– Ну, как знаешь.
Я надулся и сел обратно за стол. Надо допивать коньяк и отправляться баиньки. К черту этого самовлюбленного открывателя золотых жуков. Володя захлопнул фолиант и замер, положив руку на крышку и что-то прикидывая. Заметив, что я намерен уйти, он наконец-то решился:
– Обожди минутку.
– Слушаю, – голос мой звучал с прохладцей, как обращение к человеку, с которым нечего делить.
– Что такое тол? Это сколько? Вопрос напоминал приглашение.
– Одиннадцать и семь десятых грамма, – смягчился я, видя, что напарник не собирается меня кидать. – Тол – это банковская мера веса, принятая для калибровки слитков драгоценных металлов.
– Хочешь долю? – спросил Рерих.
* * *
Ввиду особой конфиденциальности дела Рерих обошелся без личного шофера.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45