Установка сантехники, недорого 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


— Или тапира, он бы рыхлил цветочные горшки, — предложил Блэар.
— Да. Согласись вы остаться, нам могло бы тут быть очень нескучно. У вас нет желания задержаться в Уигане, выяснить историю своей семьи?
— Ну уж нет, спасибо.
— Насколько я помню из наших разговоров у костра, отца своего вы не знали, а мать умерла, когда вы были еще ребенком. Блэар — это ведь не здешняя фамилия, в Уигане таких нет, верно?
— Одного американца. Он меня вырастил, вот я и взял его имя. А какая фамилия была у матери, понятия не имею.
— Что делает ваш случай особенно интересным. Вы ничего не знаете о себе и своем происхождении. В этом смысле вы — чистая доска. Мне иногда кажется, что именно по этой причине вы так одержимы картографией: вас постоянно тянет хотя бы знать, где вы находитесь. Возможно, результаты проделанных вами пока что изысканий интересны вам самому, но каково бедной Шарлотте? Ей потребуются доказательства, а не одни только ваши умозаключения.
— Я сделал все, что может сделать горный инженер. И теперь хочу, чтобы мне заплатили и чтобы я мог вернуться в Африку. Мы ведь так с вами договаривались.
— Мы договаривались, Блэар, что вы проведете тщательный розыск, и не только под землей, но и на поверхности. На мой взгляд, начали вы исключительно удачно. Было бы совсем хорошо, если бы вам еще удалось найти что-то определенное.
— Вы согласны вскрыть могилы?
— Упаси Боже, нет конечно! Я не гробокопатель и не вурдалак. Продолжайте расследование. Потихоньку, без шума. Утешьте Шарлотту. Поговорите с Чаббом. Когда я сочту вашу работу законченной, я дам вам знать.
Выходя от епископа, Блэар снова обратил внимание на яркий ковер фиалок. На этот раз он разглядел, что даже стволы берез были черны от угольной копоти. Черными, как шахтеры, были и сидевшие на коре мотыльки.
Из имения «Хэнни-холл» Блэар направился прямо в Уиган, на улочку возле Скольз-бридж, в дом, где жил прежде Джон Мэйпоул. В Сьерра-Леоне он знавал многих торговцев-португальцев — нет на свете худших людей, чем эти торговцы, — у которых на домашних и кабинетных алтарях стояли гипсовые фигурки святых. Эти люди торговали спиртным, оружием, иногда подторговывали рабами, однако полагали себя сродни святым, которые, как известно, прежде чем прозреть, зачастую сами вели весьма неправедный, аморальный, коррумпированный образ жизни. В конце концов, среди святых тоже встречались бывшие убийцы, проститутки, рабы и рабовладельцы. Гипсовые статуэтки служили напоминанием, что никто не совершенен, но никого и нельзя считать заведомо и безнадежно неисправимым.
Портрет Христа, однако, не фигурка, а совсем иное дело. И правда, кто бы осмелился претендовать на то, чтобы сравниться в чем-либо с самим Христом? Однако же Мэйпоул ежедневно вставал с постели под неотрывным и строгим взором портрета Сына Божия. За изображенным на картине окном Мэйпоул ежедневно видел не пейзажи Уигана, а оливковые ветви и шипы терновника; древесные стружки, рассыпанные на портрете вокруг ног Спасителя, были выписаны с тщательностью и достоверностью, способными оставить позади любую фотографию. Сам Спаситель походил не столько на еврея-плотника, сколько на голубоглазого, живущего вечно впроголодь лондонского клерка; его строгий и пристальный взгляд, однако, заполнял комнату Мэйпоула ожиданиями чего-то невозможно чистого, прозрачного, ясного.
Блэар заново осмотрел комнату, сделав это в той же последовательности, как и в предыдущий раз, при Леверетте. Шкаф, в котором висели два костюма. Плита, комод, умывальник. Библия и книги. Нехитрое имущество правоверного викария. На этот раз, однако, Блэар осматривал комнату с убийственной решимостью. Ничто не могло укрепить его в собственном цинизме сильнее, чем только что состоявшийся визит к епископу.
Начиная расследование, Блэар молчаливо согласился с тем, что Мэйпрул обладал кристально чистой репутацией. Но в реальной жизни таких людей попросту не существует: у каждого есть какие-то свои тайны. Святой Франциск наверняка время от времени позволял себе скушать воробышка. И святой Иеремия, когда сидел отшельником в своей пещере, тоже, вероятнее всего, убивал время при помощи каких-нибудь собственных пороков или слабостей.
Блэар снова перебрал стоявшие на полке книги. «Перечитывая Библию», «Поэты итальянского средневековья», «Практичный христианин», «Христос как атлет», «Проповедь Библии в Африке» — все это звучало очень заумно и было, с точки зрения Блэара, сущей чепухой. Он внимательно осмотрел и даже прощупал содержимое всех ящиков в комоде — и заднюю их часть, и даже пространство внизу под ящиками. Вытряхнул все из того ящика, где хранились тарелка, нож, вилка, деревянная и оловянная ложки. Открыл топку печи и пошуровал внутри. Перерыл постель, заглянул под нее. Приподнял край лежащего на полу линолеума. Перевернул картину тыльной стороной к себе и поковырял раму перочинным ножом. В конце концов неосмотренными остались только внутренности кирпичных стен.
Блэар и самого себя считал таким же, как все, не делая для себя исключений. Интересно, что бы обнаружил тот, кто попытался бы составить себе представление о его, Блэара, внутреннем мире? У него не было своего родного очага — только некая точка в пространстве, в которой он в тот или иной момент находился. Нельзя сказать, чтобы душа его была совершенно пуста; но ее английская и американская части представлялись нежилой комнатой в сравнении с богатством того опыта, что он получил в Африке. Английские шахтеры с трудом передвигались в тесных штольнях шахт; черные же горняки, работающие на золотых шахтах Бразилии, пели в такт ударам своих молотов.
Климат Африки действовал на Блэара подобно гипнозу. И у сухого сезона, и у сезона дождей, у каждого был свой ритм — засилье насекомых в одном случае, непрерывных ливней в другом, — который целиком и полностью подчинял себе всю его жизнь. Положение белого человека среди ашанти заставляло Блэара постоянно поддерживать себя в достаточно жесткой форме: местные жители вначале испытывали его, потом признали и приняли, но так никогда и не впустили до конца в свою среду, всегда держали от себя на некотором расстоянии.
Кажущаяся простота того, чем он занимался — составление карт рек, сбор и осмотр образцов местных горных пород, — помогала ему скрывать от ашанти подлинные цели и предназначение его деятельности. Судя по всему, именно эта ложь — равно как и понимание того, что настоящая угроза исходит не от миссионеров, — побудили его начать помогать ашанти. Действительную угрозу являли собой результаты его исследований, которые вели к появлению в этих краях золотодобычи, к прокладке речных и железнодорожных путей, ко всему тому, что должно было неизбежно изменить жизнь ашанти гораздо сильнее, нежели любая Библия.
Англия — страна кирпича. Осветленного кирпича эпохи Тюдоров, красного времен королевы Елизаветы, рыжего времен короля Георга, кобальтового кирпича, идущего на здания железнодорожных вокзалов и станций, и кирпича черного, из которого построены многие жилые дома Уигана. Стены в комнате Мэйпоула не имели обоев, даже не были оштукатурены, являя взору пятнистость кирпичей и неровности поверхности. Проследить за непрерывностью швов между кирпичами не составляло труда, но, чтобы проверить вручную, крепко ли сидит в стене каждый кирпич, могло не хватить всего оставшегося дня и даже ночи.
Блэар вспомнил, как садовники в теплице у Хэнни простукивали цветочные горшки. Он взял деревянную ложку Мэйпоула и принялся простукивать ею кирпичи — ряд за рядом, стену за стеной. Добротно сделанные, они издавали ясный и четкий звук, те же, раствор для которых был перемешан плохо, звучали глухо, а иногда и вообще почти «молчали». И хотя кирпичи, которые можно было вынуть из стены, попадались довольно часто, за ними не скрывалось никаких тайников.
Блэар добрался до последней стены. Там ему пришлось предварительно снять картину и положить ее на постель. Кирпич, находившийся сразу же под гвоздем, ответил на стук очень глухо. Блэар отложил ложку и, зацепив кирпич за углы, вытащил его.
За ним оказалась пустота — сейф бедняка.
Там не было ни монет, ни банкнот, ни драгоценностей, ни каких-либо дорогих фамильных вещей — ничего, кроме записной книжки в кожаном переплете с застежкой. Блэар открыл застежку и заглянул на первую страницу, на которой простым и четким почерком было написано: «Собственность преподобного Джона Мэйпоула, доктора богословия. Нашедшего просят возвратить в приходскую церковь города Уигана, Ланкашир».
Блэар полистал страницы. Записи были датированы периодом с июня предшествовавшего года до января года текущего и практически повторялись еженедельно. По понедельникам — утренняя служба, посещение на дому больных и нуждающихся прихожан, вечерняя служба; по вторникам — утренняя служба, школа изучения Библии для молодежи, вечерняя служба, собрание лиги сторонников умеренности; по средам — утренняя служба, послеобеденная служба в «Доме для женщин»; по четвергам — утренняя служба, библейские классы в школе для бедных и беспризорных, вечерняя месса, собрание общества развития рабочего класса; по пятницам — утренняя служба, посещение больных, молитва для рабочих по месту работы, вечерняя служба; по субботам — утренняя служба, крещения и отпевания, молитва для шахтеров, регби, вечер для рабочих; по воскресеньям — причастие, библейская школа, чай для пенсионеров, ужин с Ш.
Да, плотских, мирских удовольствий на той неделе викарию выпало маловато, подумал Блэар. Наивысшим из них был «ужин с Ш.», что Блэар расшифровал как «ужин с Шарлоттой Хэнни».
На полях каждой страницы стояли загадочные пометки типа «ЧМС-1п», «Хл-2п», «Вч-2п». Но поскольку Блэару самому довелось в жизни существовать почти на грани голода, разобраться в этих знаках для него не составило труда. Чай с молоком и сахаром — одно пенни, хлеб — два, ветчина — тоже два пенни. Совершая свои благие дела и будучи при этом помолвлен с одной из богатейших женщин Англии, преподобный Джон Мэйпоул тем не менее жил почти что на одних только хлебе и воде.
Мэйпоул использовал и еще один прием бедняка: ради экономии места в записной книжке писал и по горизонтали, и по вертикали, заполняя каждую страницу плотной вязью слов, что делало процесс чтения чем-то похожим на вытягивание из рукава фокусника все новых и новых головоломок. Блэар терпеливо выдергивал из словесного лабиринта строгие самоувещевания вроде «Пустые мысли», «Суета сует», «С чем я не согласен» — проявления того холодного духа, которым истинно правоверный викарий и должен был время от времени обдавать себя.
В первую неделю декабря, однако, картина изменилась.
«Среда . Ш. больна и прикована к постели, поэтому вместо «Дома» отслужил на шахте, прочел краткую проповедь на тему «Христос-труженик». Мои подозрения подтвердились.
Четв . Служба. Школа для бедных. Общество развития. Вечерняя служба. На собрании Оливер («Надо полагать, Леверетт», — подумал Блэар) спросил, хорошо ли я себя чувствую. Я соврал. Трудно сохранять сосредоточенность. Пребываю в растерянных чувствах, не могу избавиться от постоянного ощущения стыда.
Воскр . После утренней службы поговорил с ней напрямую. Она полностью отрицала какую-либо вину. Обвиняла меня в двуличии! Продолжил дела дня: признаться кому-либо не могу, уж определенно не Чаббу. Провел день как в аду».
Мэйпоул ничего не написал о том, что именно произошло во время проповеди на шахте и с кем из женщин он поговорил в воскресенье напрямую. Однако запись в дневнике, относящаяся к 23 декабря, проливала на это достаточный свет:
«Субб . Служба. Кое в чем она безусловно права. Нельзя вести себя с людьми так, словно ты римлянин или фарисей.
Воскр . Чабб болен и потому разрешил прочесть утреннюю проповедь мне; по-моему, это была лучшая проповедь в моей жизни. Относительно Иова — в Книге его 30.28,30 сказано: «Я хожу почернелый, но не от солнца… Моя кожа почернела на мне, и кости мои обгорели от жара». Прямо как о шахтерах в забое. Она была права.
Рождество! Младенец-Спаситель, снежный день, звездная ночь. С утра простодушная пантомима для детей шахтеров, потом полуночная служба. В такой великий день даже Чабб не способен рассуждать о смерти. Чувствую себя так, будто родился заново, по крайней мере духовно. Душа в смятении, но созидательном.
Субб . Служба. Регби; играли с Хэйдоком, под снегом и в грязи. Билл, как всегда, великолепен. После игры ко мне пристал один из так называемых «спортсменов», некто Силкок, с которым я познакомился раньше, на одном из матчей; он всегда крутится где-нибудь поближе к команде. Из того, что я, будучи священником, тем не менее люблю напряжение и пот честной игры, он, похоже, заключил, что меня могут интересовать и более низменные развлечения, и предложил познакомить меня с теми, кто — по его мнению — мог бы представить для меня соответствующий интерес. Я в ответ предложил познакомить его с полицией, и он ушел, потрясая кулаком и грозя отрезать мне голову «прямо по собачьему ошейнику» .
Понед . Служба. Посещение прихожан. Новогодний праздник — и в такой день Чабб делает мне предупреждение, заявляя, будто я опускаюсь в «вертеп скверны». Но ведь этот «вертеп» — весь преисполненный отчаяния род людской!
Четв . Служба. Школа для бедных. Практикуюсь в заброшенной шахте. Нахожусь в ней каждый раз не больше часа, но успеваю пережить за это время такие страдания и муки, каких не испытывал в жизни, и едва способен потом вести вечернюю службу.
Пятн . Чабб в ярости из-за «нарушения субординации» — то есть из-за того, что я съездил в Лондон и выступил там перед парламентским комитетом, в котором группка заговорщиков-реформаторов и профсоюз шахтеров пытаются «спасти» женщин от работы на шахтах. Если бы подобное «спасение» им удалось, у женщин не осталось бы иного выбора, кроме как идти наниматься на фабрики или становиться проститутками. Эрншоу превратился теперь в энергичного парламентария;
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59


А-П

П-Я