https://wodolei.ru/catalog/mebel/tumby-pod-rakovinu/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Словно испытывая удовольствие и продлевая минуты ее отчаянной беспомощности (она так и лежала распростертая на кровати), он подошел к камину, подкинул еще угля, глубоко затягиваясь, выкурил очередную сигару и только тогда вернулся к ней. Он внимательно смотрел на нее, а когда заговорил, в голосе его звучали нотки беспокойства, волнения. Он вежливо спросил:
— Ведь ты будешь со мной? И поможешь мне? — И он склонился над ней и принялся ласкать ее нежно, затуманивая сознание.
Даже крепко зажмурив глаза, Алекса ясно могла видеть и чувствовать окружающее ее темно-синее море. А она, как корабль без руля, качалась на волнах: вверх-вниз, вверх-вниз; и только ветер, подобно прикосновениям его рук (рук исследователя, первооткрывателя новых незавоеванных миров), мог изменить его движение. Она чувствовала себя глыбой мрамора, превращаемой в статую. Резец скульптора оттачивает каждую линию, мышцу, жилку, изгиб и впадину ее тела. Подобно тому, как натянутый холст впитывает легкие мазки кисти художника. Еще штрих, еще мазок, еще один слой, пока она не превращается в его картину, его мраморную статую, новый, открытый им континент.
Нет, ничего нельзя поделать, старалась убедить себя Алекса. Она лишь беспомощная жертва, и он может подвергнуть ее любой изощренной пытке и мучениям. Но когда его руки «лепили» ее тело, а пальцы копировали и создавали новую кожу, а губы и язык пробовали и поглощали всю ее, словно испытывая на прочность, — она хотела этого еще! И еще! Жестоко, расчетливо он заставил ее хотеть его, сходить с ума от желания. Он пробудил в ней дикую страсть. Не думая более ни о чем, подчиняясь только своим чувствам, Алекса никогда ранее не ощущала так свое тело, как теперь. И это сделал он! Каждой клеточкой своей воспаленной горящей кожи она чувствовала все его прикосновения, касания, каждый кусочек и клеточку его плоти. Никогда раньше она не поддавалась так своим чувствам и ощущениям, всецело отдаваясь лишь сладострастию.
Исчезло все, кроме этой спальни, остановилось время, и не было иных желаний, кроме одного — снова испытать это острое ощущение сочетания боли, страданий, мук и огромного чувственного наслаждения. Она хотела испытать, узнать, прочувствовать все. Видеть, как он любит ее тело, и так же любить его. Открыв глаза, Алекса увидела, что прямо над кроватью, вверху на потолке, было встроено зеркало. Как же она не замечала его раньше? В голубых сумерках отражалось ее, казалось, светящееся тело цвета слоновой кости, тело, распростертое на белых простынях и контрастирующее с загорелым темноволосым человеком, склонившимся над ней. Она задыхалась, стонала, корчась и извиваясь, несмотря на крепко связывающие, сковывающие ее ремни. Но она совсем не замечала и не чувствовала боли от ссадин и содранной кожи, ощущая только появившееся растущее, вытеснившее все остальное желание, превратившееся в навязчивую потребность.
Ее судорожные стоны перешли в настоящие рыдания, а голова качалась из стороны в сторону.
— Пожалуйста, Николас. Ну пожалуйста, я… Я хочу… — Голос ее перешел в напряженный, почти бессвязный шепот, выдавливаемый, казалось, независимо от ее желания. — Пожалуйста. Нет! Не надо!..
Если бы только могла, Алекса била бы его неистово в грудь, но тело его было дразняще, мучительно неподвижно, пока его бедра не коснулись ее и она не почувствовала его плоть каждой клеточкой своей плоти. Она снова вскрикнула, когда он взял ее лицо в свои ладони и начал целовать ее, шепча:
— Ну теперь-то хочешь ли ты меня, моя маленькая хитрая пленница? Моя любимая развратница! Как быстро, оказывается, ты уступаешь, как легко соблазнить тебя, как мило ты отдаешься. Но чего ради, душа моя? Чего ты хочешь? Скажи мне, Алекса. Посмотри мне в глаза и скажи честно, хочешь ли ты быть снятой мною на сегодняшнюю ночь проституткой, как ты того и стоишь? Согласна, любимая?
— Да, — всхлипнула она. — Да, я хочу тебя, Николас Дэмерон. Черт тебя подери! Хочу тебя, чтобы ты… Я хочу тебя, понимаешь? Я…
— Так ты хочешь этого? Этого?
Шея Алексы откинулась назад, а из горла вырвался почти звериный звук, ее сдерживаемое дыхание будто бы остановилось вовсе; вся ее жизненная энергия была где-то внутри, совсем глубоко, и он доставал ее, наполняя собою. И казалось, заполнил своей плотью каждую клеточку ее плоти, грубо, неистово. Она не чувствовала ничего, не отвечала на его поцелуи.
Будто ее подхватил ветер, ураган. Только дуновение, движение… И вдруг она сама стала ветром: завертелась, закружилась в быстром вихревом потоке все выше и выше, пока не пронеслась у самого солнца, рассыпавшись на миллион ярких световых лучей, падающих так же медленно, как сама вечность.
Судорожная дрожь еще долго сотрясала все тело Алексы. Она не помнила, как и когда он освободил ее запястья от ремней, пока не почувствовала, что тесно прижимается к нему.
— Не уходи от меня. Я хочу, чтобы ты побыл со мной, — пробормотала Алекса, когда он попытался высвободиться из ее объятий. Он снял ремни с ее ног. — Бездушная скотина, — сказала Алекса. — Наверное, я вся в синяках. Стоило тебе заходить так далеко, связывать меня ради того, чтобы сделать и взять то, что ты хотел? Я ведь уступила, отдалась тебе.
— Но, мое сокровище, я хотел от тебя большего, чем простая «уступка». Я хотел тебя такой, какая ты есть на самом деле. Понимаешь? Страстно, вожделенно желающей и сгорающей в безумном ожидании сладострастия. И так я тебя взял. И всегда буду брать, когда почувствую на то мое желание. Дошло до тебя, наконец, ведьма?
Приподняв руки, Алекса медленно погладила его по спине, губы ее тронула тонкая усмешка:
— О да! До меня дошло также и то, что и ты хотел меня, не правда ли, мой сердитый демон-искуситель? И ты любил мое тело так же, как любила твое я. Николас, я хотела бы касаться тебя, твоего тела, как это делал ты, и пробудить в тебе снова желание, и мы могли бы… О! — Внезапно обхватив его шею руками, Алекса поцеловала его напряженно сжатые губы, снова легла и прошептала: — Так как я согласилась быть твоей проституткой на ночь, разреши мне доказать тебе, что я стою тех денег, которые ты предложил мне за мои услуги. И если я доставлю тебе удовольствие, может быть, ты «снимешь» меня на пару ночек?
— Знаешь ли ты, ехидна-соблазнительница, сколько раз этой ночью я чуть было не задушил тебя? Поосторожнее со своими ядовитыми, дразнящими обещаниями, милочка! Иначе я запру тебя здесь и буду держать в заточении обнаженной, чтобы ты всегда была под рукой и я мог удовлетворить свое желание тогда, когда я этого хочу, и так, как я этого хочу. Тебе может не понравиться, как я буду использовать тебя, заставлять угождать мне и удовлетворять мои желания, не принимая во внимание твои. Умоляю тебя, подумай о себе, не провоцируй меня, иначе пожалеешь.
Скрытая угроза, прозвучавшая в его окрике, по крайней мере, охладит ее бесстыдство и чрезмерную наглость, подумал Николас, высвобождаясь из ее объятий, отгоняя прочь мысли и желания, пробуждаемые ее зазывающим, завлекающим телом. Она все сильнее прижималась к нему, ее желание было столь велико и нескрываемо бесстыдно, а обволакивающий шепот все обещал и обещал продемонстрировать ему все ее мастерство и умение в искусстве любви. Как же легко и быстро можно возбудить в ней дикую природную чувственность! Да как смеет она обвинять его в этом?! Тяжелой поступью он пересек комнату и схватил бутылку вина. Откинув голову, он вливал в себя эту живительную золотистую вязкую прохладу прямо из горлышка, как какой-нибудь испанский крестьянин. Словно стремился убрать, стереть с языка и губ вкус, ощущения, напоминание о ее коже, теле.
— Я знаю, ты хочешь меня… — бормотала она, безошибочно, как опытная шлюха, определив его слабость и колебания. Да такая она и была, что неудивительно, если учитывать ее происхождение. — Ты что, собираешься выпить всю бутылку, не угостив меня?
Николас стоял спиной к ней, он внимательно посмотрел на нее в зеркало. Она была похожа на сытую, ленивую кошку. Она села со скрещенными ногами у изголовья кровати, не пытаясь даже прикрыть свою наготу. Заметив его злой взгляд, она не испугалась, а, наоборот, заигрывающе улыбнулась:
— Знаешь, ты похож на дикого распутника, когда ты обнажен. Не все мужчины так прекрасно сложены, как ты, одежда скрывает недостатки фигуры. В первый раз я увидела тебя в бассейне, но тогда я была слишком застенчива и невинна. Ты только представь себе… Не будь той встречи с тобой, и жизнь моя была бы скучна и тривиальна: вышла бы я замуж за скучного молодого землевладельца или образованного чиновника, а то и того хуже! — Алекса поежилась. — И тогда… — Она посмотрела в зеркало на его застывшее отражение и мягко добавила: — И я задыхалась бы от этой жизни… сама не зная почему, Николас! Ведь я не рассержу тебя своими откровениями? Ты уже придумал, что ты сделаешь со мной? Я вся в твоей власти и в твоих руках!
Она томно потянулась, закинув руки за голову, привлекая его внимание к своей красивой, совершенной груди. Это все обычные уловки шлюх. Сначала она сопротивляется и как будто упирается, а потом вдруг уступает и просит и хочет еще и еще.
Ни слова не ответив ей, Николас сделал еще один глоток, стукнул бутылкой по столу, так что задрожал фитилек лампы. Стоит ли придавать такое значение ее словам, завлекающим, обезоруживающим? Да и почему, черт побери, его должно волновать, сколько мужчин у нее было и с кем она спала, занимаясь любовью ради жизненного опыта? Нелепое оправдание. Дело в том…
Теплые обнаженные руки обвили его сзади, и она прижалась своим нагим телом к его спине. Мягкое, профессиональное прикосновение губ к его плечу. Она прижалась к нему щекой, спросила:
— Почему ты не хочешь разговаривать со мной? Отчего ты злишься на меня каждый раз, когда мы вместе? Я тебе надоела или ты боишься, что больше не сможешь?.. А что, если все это?..
— Алекса!
В его голосе звучала такая холодная угроза, что она сразу замолчала. Пальцы его сомкнулись вокруг ее запястий, он отвел ее руки и посмотрел в это решительное лицо, в ее колдовские темные глаза. Лучше и безопаснее смотреть на ее слегка приоткрытые губы, красиво очерченный рот, покрасневший от его поцелуев. Рот шлюхи. Тыльной стороной ладони, мягким движением руки он погладил ее губы, словно осязая кончиками пальцев трепет ее дыхания. Он протянул ей бутылку с вином:
— Нужен ли тебе бокал, дорогая? Или ты выпьешь это теплое легкое вино так же, как я?
Казалось, она колебалась, но затем, пожав плечами, осторожно приложила бутылку ко рту. Голос его звучал мягче:
— Тебе удалось разжалобить меня, я чувствую свою вину. А твой рот… Когда я смотрел, с каким удовольствием ты пьешь вино из бутылки… мне он виделся как источник наслаждения и любви. — Он с улыбкой смотрел, как Алекса опустила бутылку, едва не поперхнувшись. Он взял бутылку из ее рук, обнял за плечи, на секунду прижал к себе и крепко, но без страсти поцеловал.
Алекса пыталась взглянуть ему прямо в глаза (он все еще держал ее в своих руках), но безуспешно: он не отрываясь смотрел на ее губы. Она постаралась произнести спокойно:
— Николас?.. — Ей хотелось быть смелой, достаточно находчивой, чтобы мысли, облеченные в оболочку слов, слетали с языка. Ей хотелось спросить мудро и глубокомысленно: «Почему мы постоянно стараемся обидеть, уколоть друг друга, как какие-то дуэлянты? Чтобы скрыть правду?»
Он обнял ее и заглянул ей в глаза, она ничего не сказала, словно прочитав его темные мысли.
— Твои уста обещали мне так много, и я хочу этого от тебя сейчас. Сейчас, здесь и все сразу!
Глава 40
Кабинеты конторы мистера Эдвина Джарвиса на Линкольн-Инн-Филдз всегда отличались уютом и каким-то семейным теплом (об этом заботилась его жена): букетики цветов в керамических вазах, на стенах яркие вышивки. В приемной всегда наготове был горячий чайник, в том случае если посетители пожелают выпить чашечку китайского чая с сахаром и сливками, а то и «заморить червячка» песочным печеньем. День выдался пасмурный и промозглый, на улице дул пронизывающий ветер, но здесь было тепло. Весело потрескивал огонь в камине, а пол возле него был устлан небрежно брошенным поверх старого, истершегося ковра ярким легкомысленным ковриком ручной работы. Молодой улыбчивый клерк провел и усадил Алексу на удобную скамеечку, так чтобы она могла согреться.
— Я немедленно доложу мистеру Джарвису, что вы здесь, леди Трэйверс. К сожалению, у него сейчас посетитель. Если бы я знал, что вам назначена встреча, я обязательно напомнил бы ему об этом.
— Нет, он не ждал меня. Скорее это была моя инициатива. Я проходила мимо и вспомнила, что уже давно хочу посоветоваться с мистером Джарвисом по целому ряду вопросов. Но если он занят, то, конечно…
— Нет, нет, леди Трэйверс. Я убежден, что он примет вас, как только… Подождите немного, хорошо? Думаю, что он освободится через пятнадцать минут. Я доложу мистеру Джарвису, что вы здесь, и…
Бедняжка леди Трэйверс, думал мистер Микс, сегодня на себя не похожа: лицо осунулось, под глазами синяки, такое впечатление, что она ночью глаз не сомкнула, и даже голос ее звучал вяло и безжизненно. Он принес ей чашку крепкого горячего чая, но она, натянуто улыбнувшись и поблагодарив его, даже глоточка не сделала. Сидела и напряженно смотрела на огонь, будто бы могла там что-то увидеть.
А она видела так много! Ничего и никого не замечая вокруг, словно загипнотизированная, пристально смотрела она на прыгающие, пляшущие огоньки и отблески пламени — и вспоминала. Как кадры прокручивала в сознании образы, голоса, слова. Калейдоскоп событий, беспорядочно, хаотично сменяющих друг друга, некоторые навевали тоску… Изменялись даже ее чувства, ее разум, и она уже не знала, что ей надо, что ей делать, чего она хочет.
Хочет… Зачем же вспоминать о том, что она кричала ему ночью? Алекса покраснела. «Хочу тебя… И знаю, что ты так же сильно хочешь меня…» И она доказала это и ему, и себе, отбросив прочь робость и стыдливость. Но неужели он снова и снова хотел ее только из-за того, что она так прекрасно и так естественно изобразила из себя шлюху?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74


А-П

П-Я