https://wodolei.ru/catalog/vanni/iz-litievogo-mramora/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Дело в том, что интересный господин совершенно не давал им покоя. В доме часто бывали разные гости. Сестры привыкли быть предметом живого мужского интереса, так как отец любил, чтоб красавицы показывались гостям и прислуживали за обедом, хотя и был очень строг насчет правил женского поведения. Но этот гость совсем не проявлял интереса к девушкам и даже вовсе не обращал на них никакого внимания. Сам же он все больше и больше начинал интересовать сестер.
Нафехерет была старше Наджедет на полчаса. Поэтому она первая стала подглядывать за гостем через приоткрытую дверь, когда он сидел за столом вместе с отцом. Вскоре то же стала делать и младшая сестра.
Обсуждение привычек, манер и поведения гостя стало любимым постоянным занятием девушек. То, что взгляд гостя, казалось, устремленный на них, проходил, как через пустоту, в какую-то неведомую даль, страшно интриговало их. То, что иногда, не докончив начатой фразы, он мучительно морщился и менялся в лице, вспоминая о чем-то своем, волновало их, словно бы они уже проникли в какую-то его страшную тайну. Иногда же гость, как-то странно задумываясь, начинал громко скрежетать зубами. При этом его бычья шея напрягалась, а лицо наливалось кровью. От этого девушкам становилось нестерпимо жалко его. Ночами, пошептавшись между собой о своем госте и не столь уж долго понаблюдав за ним, они положились на женское чутье и решили, что всему причиной является женщина, которую необходимо выследить.
Гость возвращался обычно весьма точно в одно и тоже время ,к вечеру. Девушки стали незаметно поджидать его, день ото дня встречая все дальше и дальше на пути к дому. Тут-то они и заметили однажды, что третий вечер подряд гостя провожает в некотором отдалении почти до самых ворот какой-то маленький, одетый в серое человечек, неприметный, как мышь, всякий раз куда-то быстро исчезающий.
Это открытие страшно впечатлило девушек. Оно быстро навело на мысль, что их гостю грозит беда. Проплакав несколько ночей горючими слезами, сестры решили обратиться к отцу и поведать ему все, что узнали.
Купец выслушал дочерей с большим вниманием и после долго пребывал в задумчивости. При этом на уме у него все время вертелась старая египетская пословица, что женщина в доме — страж лучше собаки.
Ночью Хурисеп видел многозначительный сон. Снился ему рослый, красивый юноша, который шел по самой кромке воды вдоль берега Хапи, а за ним сзади, разинув длинную пасть, крался крокодил. Юноша шел, ничего не замечая и не оглядываясь.
Сон настолько взволновал Хурисепа, что он, проснувшись среди ночи, долго, до самого утра не мог успокоиться. И думать нечего! Конечно, Магрубет — этот юноша. Нужно днем незаметно проследить его путь, чтоб предупредить опасность.
Наутро Хурисеп устремился вослед своему гостю. Следить за ним было легче легкого.
Во-первых, он ростом выделялся из толпы и, во-вторых, ходил по городу, по-видимому, погруженный в какие-то свои думы, ни на что, казалось, не обращал внимания и совершенно не имел привычки оглядываться.
На площади возле храма Пта-Татенена Хурисеп увидел наконец своими глазами эту маленькую серую фигурку, привязавшуюся к его гостю. Этот человечек, как видно, уже настолько привык быть незамеченным, что даже не давал себе труда держаться в отдалении, а ходил почти по пятам угрюмого, задумчивого хетта.
Хурисеп, не теряя из виду обоих, несколько раз взбирался по ступенькам вверх к дверям разных храмов и внимательно наблюдал. Ему очень важно было выяснить, не следил ли еще кто-нибудь третий за этими двумя. Как прирожденный житель Менефра он знал, что если какой-то интерес здесь велик, то одним соглядатаем дело не обойдется.
Терпеливо понаблюдав целый день за своим могучим гостем и за его маленькой серой тенью, Хурисеп пришел к такому мнению, что его постояльцем интересуется в частном порядке какая-то важная персона. Оставалось лишь выяснить, что это за персона.
Человечек в сером, проводив своего поднадзорного ко времени ужина почти до самых пальм перед воротами дома Хурисепа, спокойно пошел обратно. Он почти напрямую долго шагал через весь город. Когда уже смеркалось, он подошел к закрытым воротам Серапиума, который своими глухими высокими стенами примыкал к самому Апейону.
В воротах открылась маленькая дверца. Из нее высунулась чья-то голова — в темноте Хурисеп не мог разглядеть ее с довольно большого расстояния — и что-то сказала серому человеку. Человек повернулся и быстро пошел, огибая стену Серапиума в направлении главного входа в Апейон. Там его уже ждали. Какой-то жрец, судя по одежде, махнул соглядатаю рукой, приглашая его подняться в храм. Затем оба исчезли за колоннами. Ждать чего-либо Хурисеп не стал. Да и было уже поздновато, а идти предстояло далеко, через весь город, в темноте. По дороге он так и этак прикидывал возможные комбинации при обстоятельствах, теперь несколько прояснившихся. Сам верховный жрец Аписа, Птахотеп, наблюдает за его гостем. Похоже, однако, на то, что его интерес не вызван мрачными причинами. Ведь иначе Птахотеп не стал бы так долго следить за тем, кто ему почему-либо не нравится, и уж, конечно, послал бы не одного соглядатая, а нескольких. Предположить, что верховный жрец возымел благой интерес к его гостю, означало бы проявление преждевременного благодушия, так как широко был известен в Менефре его крутой характер. Рассказывали, что, прогневавшись, старик мог взглядом проделать дырку во внутренностях человека, после чего тот быстро умирал от внутреннего кровоизлияния. Так или иначе, но ясно и то, что сам Хурисеп тоже окажется, в поле его зрения. Пойдет это к лучшему или к худшему — неизвестно. Во всяком случае, по складу своего характера купец склонен был видеть здесь для себя новые большие возможности. Но и о новых сложностях также нельзя было забывать. В итоге, подходя к дому, Хурисеп чувствовал себя в общем довольно растерянно. Он так и не пришел к определенному выводу.
Дочери уже подавали ужин гостю, когда на пороге появился усталый отец в серой запыленной одежде.
— Да ниспошлет великий Тот с этой трапезой спокойствие и здравие1— приветствовал купец Магрубета.
— Да будет так! Мы помним, что вкушаем от тела великого Бога, — согласно обычаю ответствовал Магрубет.
Скинув верхнюю одежду и омыв лицо, хозяин также сел к столу.
— Нафехерет! — обратился он к старшей дочери. — Принеси сюда того нашего Беса Аха, что я привез в прошлом году из поездки в Иуну.
Нафехерет принесла и поставила на полку возле стола маленькую золотую статуэтку, изображающую какого-то кривого, бородатого, уродливого старичка с ножом.
— Могучий Аха, ты защищаешь нас от всякого зла и опасности, — с такими словами обратился к амулету Хурисеп. — Распространи свое могущество и на нашего любезного гостя!
Магрубет понял, что Хурисеп неспроста заговорил о какой-то опасности.
— От какого зла нам требуется защита? — спросил он напрямую купца.
Под его взглядом Хурисеп почему-то почувствовал себя неудобно. Он замешкался, не зная, что сказать, с чего начать, но опыт подсказал ему, что здесь нужно брать сразу ближе к делу и не пытаться что-то скрывать. Честно глядя в мрачное лицо гостя, купец повел рассказ.
— Любезный господин! Я не пытался влезать в твои дела, я даже не спрашивал о твоем имени для Бога и для простых смертных. Мое счастье — уже в том, что великий Пта привел ко мне такого человека. Для меня — радость предложить кров и пищу. Но великий Пта во сне предупредил меня. Этой ночью мне приснился страшный сон. Мне виделось, что какая-то опасность крадется за тобой по пятам. Сегодня весь день я выслеживал человека, который ходит у тебя за спиной. Я сам незаметно прошел за ним повсюду и узнал, кто его послал следить и кто тобой интересуется. Когда я узнал это, душа моя смутилась. Сам верховный жрец Аписа всемогущий Птахотеп желает что-то знать о тебе. Меня немного успокаивает то, что его интерес, по-видимому, благосклонен. Но страшно само по себе внимание этого человека. Ведь если лев захочет дружить с ягненком, то удовольствие от этой дружбы будет только льву.
При этих словах Магрубет усмехнулся. — Может быть, здесь в Египте я и не лев по сравнению с Птахотепом, но и ягненком я тоже не буду, — сказал он, впрочем, довольно добродушно.
Рассказ Хурисепа заинтересовал его, но не удивил. Он не зря эти дни словно ощущал на себе взгляд того старика, виденного в бане. Однако ощущения опасности от всего этого не было. «Ведь никто не может знать, зачем я здесь, в Египте, — думал Магрубет. — Никто не знает о моей цели, кроме Масара, но он едва ли уже пришел в себя». Тут у Магрубета промелькнула мысль, что он сделал большую ошибку, сохранив Масару жизнь. «Теперь думай, успел он или не успел навредить мне», — сидело в голове. Ясно было одно, что медлить и оставаться в Менефре больше не стоило.
— Не беспокойся, друг, — сказал он, глядя Хурисепу в глаза. — Завтра до восхода владыки небесного огня я должен буду отправиться в Аварис.
Слово «друг» и выражение доброжелательства, с которым оно было сказано, необычайно обрадовали Хурисепа.
— Любезный гость, я хочу сегодня угостить тебя по-праздничному, — сказал купец. — На-фехерет! Наджедет! Несите вина! Того самого, что я привез в прошлом году из Чени во время празднеств в честь Инхара!
Весь облик хозяина выражал радушие. Проявление его дружелюбия в общем нравилось Магрубету. Он не стал отказываться от угощения.
Нафехерет и Наджедет словно порхали по воздуху, с радостью подавая на стол все имеющиеся в доме сладчайшие египетские лакомства. Затем они и сами присели к столу, устроившись по обе стороны от отца, напротив гостя.
Пошел пир. Поначалу Магрубет не мог отбросить мыслей и переживаний, нахлынувших в связи с сообщением Хурисепа. На тосты купца он отвечал невпопад, один раз даже чуть не поставил чашу мимо стола и лишь быстрая Нафехерет вовремя подхватила ее у самого края, другой раз, не глядя, машинально сбросил со стола кошку, которая по привычке вспрыгнула на стол и пошла между яствами прямо к любимой хозяйке Наджедет. Хурисеп, правда, не подал при этом виду, но девушки разом ахнули от такого обращения с божественным животным. Магрубет, опомнившись, что совершил непростительную для египтян грубость, покраснел и даже моментально вспотел. Возникшую неловкость тут же сразу устранила Нафехерет. Она быстро встала, отерла гостю лицо белым полотенцем и поднесла прямо к губам чашу с прекрасным, прохладным и ароматным вином. Когда гость начал пить, обе девушки запели согласно нежными голосами радостный гимн Инхару.
Благословенный Тинис спит,
Над Хани струится белеющий пар,
Львице-жене богине Мехит
Дарит улыбку Инхар.
Дарит он розовый утренний лотос,
Цепь золотую кладет на грудь.
К небу летят ночные заботы.
Ра начинает по небу путь.
Образованные и воспитанные менефрские женщины знали не только свои городские гимны. Впрочем, образованные и воспитанные менефрские женщины, к каковым принадлежали Нафехерет и Наджедет, знали еще очень много вещей, которые могли нравиться мужчинам. Поэтому через некоторое время Магрубет начисто забыл о всех недавних заботах. Зато он воочию смог увидеть и даже прочувствовать, что значит хорошее воспитание девушки в хорошем доме.
Как и всякий самостоятельный военный начальник, Магрубет не любил праздники с винопитием. Его просто передергивало, когда его сподвижники начинали лихо подгонять тост за тостом. Он хорошо знал по опыту, что через небольшое время это будут уже не старшины войска, а как бы хвастливые разбойники из временно слетевшейся шайки. Скрепя сердце он уступал традиции, но сам больше одной чаши не пил. Сейчас же, словно впервые за свою жизнь, он вкушал вино, не обременяясь ни одной мыслью. Искрящаяся, благоухающая влага из девичьих рук, стройное, легкое пение ничего не вызывали в душе, кроме какой-то затаенной радости.
Девушки пели и плясали. Нафехерет принесла лютню-ноферт. Сестры поочередно играли на ней. Магрубету казалось, что слова песен взлетают от белых, нежных, переплетающихся на струнах девичьих пальцев, унизанных перстнями и тонкими золотыми кольцами. Казалось, что мелодия исходит от качающихся стройных девичьих станов.
Девушки внимательно наблюдали за столом. Они приносили новые кушанья и незаметно убирали грязную посуду. Когда Нафехерет вытерла полотенцем поднос, стоящий перед Магрубетом, и поставила на него вазу с какими-то неизвестными красно-синими фруктами, ему показалось, что это продолжение танца. С удивлением он подумал, что даже ЭТО в Египте умеют делать красиво.
Дело в том, что Магрубет с детства имел одну странность, которую старался тщательно скрывать от всех во время застолий. Он совершенно не выносил, когда со стола убирали посуду без его повеления. За это, однажды в ранней молодости, он так стеганул плетью по руке старого слугу, что у того рука на всю жизнь осталась недвижной. Это был неприятный случай, и в дальнейшем Магрубет хоть и сдерживался, но не переставал скрежетать зубами от гнева, когда перед ним начиналось бесцеремонное утаскивание со стола недоеденных блюд.
Все здесь нравилось Магрубету: и вино, и кушанья, и добродушно улыбающийся хозяин дома, но особенно две молодые египетские красавицы. Он в этот вечер словно впервые обратил на них внимание. Тонкие, стройные, грациозные, они совершенно непринужденно пели, танцевали, смеялись. Поочередно они то и дело обращались с улыбкой за чем-нибудь к «хорошему господину», но при этом все время избегали глядеть в глаза.
Хурисепу приятно было, что его дочери нравятся гостю и волнуют его, но еще приятнее было то, что гость отдает должное всем правилам благородного поведения с женщинами.
Девушки исполняли для «хорошего господина» ритуальную девичью песню, и Хури-сеп, чтоб видеть лучше, пересел на место рядом с Магрубетом. Сестры пели:
Приди в этот дом, приди!
О, первенец из живущих!
Прильни, как дитя, к груди
На матери голос зовущий!
Приди в этот дом, приди!
Ты все любовью своей побеждаешь,
Дитя утешаешь еще во чреве,
Прежде чем мать его утешает.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28


А-П

П-Я