Купил тут магазин Wodolei.ru 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

– Да и разобрать никак не могу.
– Ну, если вам трудно разобрать собственный по­черк, – говорит старший лейтенант, – расскажите…
«Это мы можем», – думаю себе и с облегчением взды­хаю.
– Значит так, – говорю. – Тема занятий: «Честность и правдивость – неотъемлемые качества советского воина».
– Правильно, – замечает командир роты и приятно улыбается. – Продолжайте.
Продолжаю:
– Ну… солдат должен быть честным, правдивым… Если служишь, так служи честно… за оружием ухаживай на совесть. На посту не зевай. Ну, обманывать нельзя, во­ровать… и так далее.
– В общем, верно, – говорит старший лейтенант и так на меня смотрит, вроде в душу хочет заглянуть. Я даже глаза в сторону отвел. – А что если вам поручить провести с солдатами беседу на эту тему? – спра­шивает.
– А что? Могу! – соглашаюсь. – Еще подчитаю трохи… Разрешите идти?
– Минуточку, – задерживает меня старший лейтенант и зачем-то выдвигает ящик стола.
«Наверное, хочет дать брошюру, чтоб к беседе гото­вился».
И так радуюсь я про себя! Удалось ведь выйти сухим из воды! И вдруг… командир роты протягивает мне чистый конверт…
– Возьмите. Он вам, кажется, нужен.
Я почувствовал, что у меня начали гореть уши, потом щеки, затем запылало все тело. Во рту стало горько. И та­ким противным я сам себе показался! Вспомнил санчасть, где я пытался прикинуться больным, чтоб на занятия не пойти и тем временем конспект составить, вспомнил весь разговор с командиром роты. А он-то с самого начала знал, в чем дело!
– Товарищ старший лейтенант… – еле выдавил я из себя. – Не могу я беседу проводить… Лучше на гауптвахгу отправьте…
– Вы же больной, – говорит Куприянов.
– Нет, здоров я, – отвечаю каким-то чужим голосом и не могу оторвать глаз от пола.
– Тогда ограничимся одним нарядом, хотя можно было б и на гауптвахту отправить… – сказал командир роты и вздохнул тяжело.
С тех пор нет у меня охоты на занятиях отвлекаться посторонними делами. А если из сердца слова в письмо просятся, я их про запас берегу.
КИЛО ХАЛВЫ
Кто получал внеочередные наряды, тот знает: штука эта не сладкая. Ведь наказание отбываешь. И большей частью отбываешь в выходной день, когда твои товарищи отдыхают, веселятся, идут в городской отпуск.
Наряды бывают разные. Легче, например, отстоять сутки дневальным. Не страшно, когда на какую-либо ра­боту посылают. Но идти в наряд на кухню… Нет горше ничего! Дрова коли, воду таскай, посуду мой, котлы и ка­стрюли чисть, наводи санитарию и гигиену на столах и на полах. Больно много нудных хлопот.
И вот мне не повезло. Упек меня старшина Саблин в воскресный день на кухню отбывать взыскание, наложен­ное командиром роты. Это за то, что письмо на занятиях писал я. А тут еще картофелечистка на кухне сломалась, и приказали мне вручную чистить картошку. А заниматься этим не мужским делом я страх как не люблю! Может, по­тому, что история одна со мной приключилась, когда я подростком был.
Мать моя славится в Яблонивке доброй стряпухой. Если наша бригада выезжала на далекие поля, ее брали за повара. Во время одной косовицы я с товарищами искал на покосах гнезда перепелов. Мать увидела меня и заста­вила начистить картошки. Не мужское это дело. Но раз мать заставляет – не откажешься. Начистил я картошки, вымыл ее. Вечерело, смеркаться стало. Мать уложила в котел мясо, крупу, приготовила сало с поджаренным лу­ком и другой приправой.
– Высыпь картошку в котел, – приказала она. Я мигом схватил ведро и перевернул его над кипящей водой, не разглядев в спешке, что под руку попало ведро с нечищеной картошкой и картофельной шелухой. А по­том… что было потом, лучше не рассказывать. И не при­помню я сейчас, чем меня мать колотила. Я только ску­лил и упрашивал:
– Быйтэ, мамо, но нэ кажить людям, Бо засмиють!..
А люди и без того засмеяли. С той поры я люблю кар­тошку, когда она уже на столе.
Так вот, довелось мне-таки чистить картошку. Сижу я в подсобном помещении кухни – тесноватой комнате с двумя окнами, сижу и стружку с картошки спускаю. На мне поварской колпак, короткий халат и клеенчатый пе­редник. Рядом со мной солдаты из соседней роты – Зай­чиков и Павлов. Зайчиков – узкоплечий, губастый, с по­желтевшими зубами (видать, сладкое любит). Такому в самый раз на кухне сидеть. Павлов посерьезнее парень: строгий, неразговорчивый, ростом покрупнее меня. Чи­стит картошку и фокстрот насвистывает. Вижу, оба хлопца проворно с картошкой расправляются. У каждого из них уже по полведра, а у меня только дно прикрыто.
А за окном что делается! Гуляет мяч на волейбольной площадке, гармошка у клуба заливается, смех, говор, песни. Ясно – выходной день. И так мне нудно стало, что того и гляди швырну нож и в открытое окно выскочу.
Но попробуй убеги. Прямой наводкой на гауптвахту направят. А разговоров сколько будет!
Недовольно кошусь на своих соседей и соображаю…
– Смотрю я на вас, хлопцы, – говорю им, – и удив­ляюсь: ничему вы не научились в армии.
Зайчиков и Павлов даже рты пораскрывали.
– Нет, верно, – продолжаю. – Живем мы дружно, одной семьей, а картошку чистим в разные ведра.
– Глубокая мысль, – ухмыляется Павлов, смекнув, куда я клоню. – Ты изложи ее дежурному по кухне.
– А что дежурный? – недоумеваю. – Все зависит от вашей сознательности.
Павлов бросает в свое ведро очередную картофелину, с издевочкой смотрит на меня и заключает:
– Ох, и ленивый же ты, Перепелица! Как тюлень.
– Я?.. Да я был в колхозе первым человеком! – отве­чаю. – До сих пор письма шлют, советуются… А недавно одно предложение им подкинул. Благодарят!.. Ящик халвы прислали…
При упоминании о халве Зайчиков – тот, который гу­бастый, – уши навострил. Знаю я, что солдаты халву любят. Не пойму только почему.
– Целый ящик? – заерзал Зайчиков на своей табу­ретке.
– С полпуда весом, – отвечаю. – Не знаю, что с ней делать. Ребят кормил… А она все не убывает. Выкиды­вать?.. Жалко.
– Так тащи ее сюда! – предлагает Зайчиков и обли­зывается. – Поможем.
– Вот это друзья! – хлопаю я себя ладонью по ко­ленке. – Значит, халву есть «поможем»? А картошку чи­стить?..
– Сколько принесешь? – ставит Зайчиков вопрос ребром.
Тут Павлов вмешивается:
– Да врет он все! Ты что, о Перепелице не слышал?
– Плохо знаешь ты Перепелицу! – отвечаю ему. – У меня слово твердое. – И предлагаю: – Ведро кар­тошки – кило халвы!
Зайчиков без разговора вскочил с табуретки и придви­нул мое пустое ведро к себе.
– Ну, смотри, если обманешь! – говорит. – Дежур­ному по кухне доложим.
А я и не собирался обманывать. Раз дал слово, значит сдержу его. Тем более сдержать не трудно: халва про­дается в нашем военторговском ларьке, который рядом с клубом.
Но к ларьку я не спешу – погулять хочется.
Направляюсь к спортивной площадке. А мяч сам мне прямо в руки летит. Подкинул я его и как гасанул в сто­рону волейбольной сетки! Попал Василию Ежикову в за­тылок. Повернулся Василий и с недоумением смотрит на меня.
– Ты чего не на кухне. Перепелица? – спрашивает.
– Там ребята душевные, – отвечаю. – Не дают пере­утомляться. Ценят!
И к турнику иду, вокруг которого солдаты собрались. Прошу одного «спортсмена», который болтается на пере­кладине, место уступить. Уступил. Я с ходу сделал замах на склепку и тут же взлетел на перекладину на прямые ру­ки. «Здорово!» – хвалят хлопцы. Чего здесь удивительно­го? Это раньше я по физкультурной подготовке отставал. А сейчас натренировался.
Хотел еще одним упражнением похвастаться, да вдруг заметил, что старшина Саблин из казармы появился. Надо маскироваться.
Соскакиваю на землю и в толпу солдат. Когда стар­шина прошел, я к военторговскому ларьку направляюсь. Уже, наверное, начистили мне Зайчиков с Павловым кар­тошки.
Подхожу, вижу, торчат в открытое окошко ларька усы дяди Саши – «Крючка» по прозванию.
«Порядок! – думаю, – продавец на посту».
Без спросу кладет передо мной дядя Саша коробку де­шевых папирос и спички.
– Не-е-т, – говорю ему. – Дайте-ка халвы попробо­вать.
– Попробовать? – переспрашивают усы.
– Эге.
Из окошка высовывается длинный нож с кусочком халвы на кончике. Разжевал я халву, проглотил. Добрая! Но хвалить не спешу: еще пожалеет килограмм продать.
– Что-то плоховата, – морщу нос, но потом машу ру­кой и добавляю: – Ну, ладно. Съедят и такую. Взвесьте кило.
А усы смеются:
– Раньше надо было приходить. Вся распродана.
– Как распродана?! – ужаснулся я.
– Очень просто, – отвечает дядя Саша. – Завтра опять завезу.
Что ты скажешь! Как же я теперь на кухню вернусь? Съедят же меня хлопцы. Да и стыдно. Жуликом обзовут.
Одно спасение: надо выскочить на десять минут в го­род. Но без увольнительной записки, которую мне никто не даст, это невозможно.
И все же иду к контрольно-пропускному пункту. Издали смотрю, кто там дежурит. Вижу – сержант из третьей роты.
«Не пустит», – вздыхаю.
Тут как раз машина из расположения части выезжает. Сержант кинулся ворота ей открывать, а я следом за ма­шиной и бочком, бочком. Вдруг, как из «катюши»:
– Ваша увольнительная! Заметил-таки сержант…
– Мне вон в тот ларек халвы купить, – объясняю ему.
– Без увольнительной нельзя.
– На одну же минутку…
– Кр-ру-гом! – резко командует в ответ.
И разговор закончен.
Отошел я в сторонку от проходной, и так грустно мне. Хоть бы кто из наших в город шел – можно задание дать.
Но солдат бежит в увольнение впереди увольнительной записки. Все давно ушли.
А возвратиться на кухню без халвы не могу. Совесть не позволяет. Совесть же – это мой бог. Если я с ней не в ладах – нет мне спокойной жизни!
Решаюсь на последнее: через забор! Никто не увидит. Быстро слетаю к ларьку и тем же путем назад.
Решено – сделано. Перемахнул я через забор. Но… к ларьку, что через дорогу, подойти нельзя. Вижу, стоит там старшина Саблин и с продавщицей любезничает. Это на час, не меньше.
Пячусь назад, поворачиваю за угол и бегу к гастро­ному. Подбежал, а на дверях за стеклом покачивается табличка: «Перерыв». Посмотрел я с ненавистью на эту табличку и обращаюсь к чистильщику обуви, который ря­дом сидит, – этакому смуглому, белоусому старику:
– Дядьку, где здесь срочно халвы можно купить?
– Халвы купить, да? – гнусаво переспрашивает дядька. – Зачем халвы? Давай сапоги почищу.
Смеется, бестия!
– Некогда! – сердито отвечаю.
– Некогда? На базар иди… Второй квартал направо. Пулей несусь на базар. Уже спина мокрая. И ноги подкашиваются от страха: вдруг кого-нибудь из своих встречу?! Или – не дай и не приведи – патруль комен­дантский!
Только подумал об этом, как из переулка, навстречу мне, вышел с двумя солдатами незнакомый лейтенант. Увидел я на его рукаве красную повязку и вроде споткнулся. Потом взял себя в руки. Перехожу на строевой шаг и четко отдаю патрулю честь.
– Ваша увольнительная! – останавливает вдруг меня красная повязка.
– В каком смысле? – удивляюсь…
И все кончилось как нельзя плохо. Сижу я на гаупт­вахте – в небольшой комнате с решетками на окнах. Де­ревянные откидные нары подняты к облезлой стене и за­крыты на замок.
Сижу на табуретке, скучный, как пустой котелок, и тру о подоконник пятак, чтоб отшлифовать его до зеркаль­ного блеска. Говорят, это помогает грустные мысли отго­нять. Но мысли как назло не покидают меня. Пятак уже до того отполирован и отделан после подоконника о штанину, что вижу в нем весь свой похожий на винницкую дулю нос и прыщик на носу.
В другое время этот прыщик много б мне хлопот доста­вил, а сейчас не до него. Свет белый мне не мил! Уже пытался шаги считать – шесть шагов к запертым дверям, шесть к окну с решеткой. Четыре тысячи насчитал и бро­сил. Досада огнем жжет мое сердце! Я даже не догады­вался, что в нашей славной Яблонивке на Винничине мог уродиться такой несчастливый хлопец, каким оказался я.
Перед моими глазами стоит учебный класс, битком на­битый солдатами. Идет комсомольское собрание, на котором обсуждают поведение комсомольца Максима Перепелицы…
Эх-х… Лучше не вспоминать. И как только человек может выдержать такое? И все из-за моего перепеличьего характера. Видать, придется шлифовать его, как этот пятак…
Начинаю тереть о подоконник другой стороной пятак и мечтать о том времени, когда Максим Перепелица станет человеком. А он же станет им.
У ИСТОКОВ СОЛДАТСКОЙ МУДРОСТИ
Прошла осень, зима. А кажется, что я уже сто лет как уехал из родной Яблонивки, как служу рядовым второй роты Н-ского стрелкового полка. Но что это за служба? Все, как говорил дед Щукарь, наперекосяк получается, навыворот. Мечтал об одном, а выходит другое. Нет мне счастья в службе военной. Но я в этом не виноват. Отли­чаться пока негде! Ведь каждый день одно и то же: подъем, становись, шагом марш, отбой. Вздохнуть некогда. А стар­шина! Знали бы вы нашего старшину Саблина!
Вот и сегодня. Сижу я в комнате политпросветработы и письмо Марусе пишу. Вдруг слышу голос дежурного:
– Вторая рота, приготовиться к вечерней поверке!
Мне же отрываться никак не хочется – мысли толко­вые пришли. А тут еще Степан Левада надоедает.
– Максим, не мешкай, – говорит. – Ты же сапоги еще не чистил.
– Чего их чистить? – отвечаю. – Не свататься же пойду. Все равно завтра в поле на занятия.
А Степан носом крутит – недоволен:
– Опять достанется тебе от старшины.
– Не достанется, – успокаиваю его. – Вот допишу письмо и маскировочку наведу – два раза махну щеткой по носкам, и никакой старшина не придерется.
Но Степан не отстает:
– Опять Марусе строчишь? – интересуется. – Чудак человек. Плюнь! Не отвечает, и плюнь.
Ничего я не успел сказать на это Степану, так как в казарме загремел милый голосок старшины:
– Стр-роиться, втор-рая!..
Быстро сую недописанное письмо в карман и пулей лечу чистить сапоги. А старшина Саблин знай командует:
– В две шер-ренги…становись!
«Эх, дьявол! – ругаюсь про себя, – не успею». Раз-два щеткой по сапогам, и мчусь к месту построения. А там уже слышится:
– Ровняйсь!.. Чище носки, левый фланг!.. Еще р-ровнее! Та-ак… Смир-рно!..
– Товарищ старшина, разрешите стать в строй, – обращаюсь к Саблину.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26


А-П

П-Я