https://wodolei.ru/catalog/smesiteli/dlya-umyvalnika/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


– В атаку! За мной! – поднимаю солдат и устрем­ляюсь за танком. – Не отставать от трактористов!
Справа и слева бегут цепи соседних отделений и взво­дов. Строчат пулеметы и автоматы, трещат выстрелы кара­бинов. Танки ведут огонь с хода. Бой как бой.
Стена проволочных заграждений все ближе и ближе. А перед ней – мелководный ручеек; препятствие пустячное, но задержка из-за него может быть. И точно: только шед­ший впереди нас танк влетел в ручей, облив водой с ног до головы забежавшего вперед Янко Сокора, как тут же у гусеницы взметнулся взрыв. Танк заглох и остановился, не дотянув какой-то метр до проволочных заграждений.
А нам же проход нужен!
– Эгей, трактористы! – кричу я и стучу по броне танка. – Давай вперед!
Откуда-то вдруг появился посредник – майор с белой повязкой на рукаве.
– Танк выведен из строя! – объявляет он командиру танка, который из башни высунулся.
– А воевать как?! – возмущаюсь я, обращаясь к по­среднику.
Но что ему до нас? Улыбается и руками разводит.
– Действовать надо, – говорит.
Эх, не вовремя! Как теперь без танка через проволоку проберешься. Три же рулона колючки выше человеческого роста!
Нужно принимать вправо или влево, на участки сосе­дей. Но отстанем! Такое боевое отделение и вдруг в хвосте будет плестись!
Тут замечаю я, что пушка танка вздыбилась прямо над проволокой.
– Давай ствол ниже! – кричу танкистам.
Послушались. Ствол пушки лег над заграждением. Радостно мне стало, что смекнул удачно.
– За мной! – командую отделению и влезаю на танк.
С башни ступаю на пушку и бегом по стволу вперед. Пять быстрых шагов, и спрыгиваю на землю по ту сторону проволоки. Следом за мной – Симаков, Казашвили, Сокор, Панков и все отделение. Каждому пригодилось уме­ние по буму ходить. Не зря обучал я этому солдат.
Оглядываюсь назад и замечаю: майор-посредник даже за голову руками ухватился. Потом сам на танк заби­рается. Видать, понравились ему наши действия.
«Знай Перепелицу», – думаю.
А впереди новое препятствие – глубокий противотан­ковый ров. Танкисты, вижу, уже берут его. Один танк сполз на дно рва, а по его башне ползут на ту сторону дру­гие танки. Хороший пример!
Сваливаюсь в ров и подставляю спину Симакову.
– Дуй наверх! – кричу.
А моим солдатам долго растолковывать не приходится. Только Симаков взобрался по спине моей на насыпь рва и подал мне руку, как вижу, Сокор оседлал Казашвили, Пан­ков – Митичкина. Все вверх карабкаются. Оцэ дило!
– Не отставать! – подаю голос и бегу вперед. На ходу веду огонь из автомата по амбразуре дзота, в которой свер­кают пулеметные вспышки.
– Сержант! – вдруг останавливает меня голос. – От­деление несет потери от пулеметного огня «противника».
Оглядываюсь: майор-посредник. Как он догнал? Но раздумывать нет времени.
– Стой! – командую отделению.
Солдаты, бежавшие слева от меня развернутой цепью, залегают.
Положить отделение, конечно, не трудно. Но как его вперед продвинуть? Как заставить замолчать тот прокля­тый пулемет в дзоте?
Кидаю взгляд по сторонам, прощупываю глазами кочки, ложбинки… Подобраться можно, но не к самому дзоту. И вдруг принимаю решение.
– Ручному пулемету! – командую. – По амбразуре дзота, три, огонь! Отделению окопаться! Рядовой Симаков остается за меня!
После этого, что есть сил, отползаю по ложбинке в сто­рону. Отполз, плюнул на палец и проверил, с какого на­правления ветер дует. Определил. А нужно мне было знать это вот для чего: на жнивье, по которому мы наступали, кое-где лежали кучки бросовой прелой соломы. Вот и на­целился я на одну из них. Подобрался к ней и рукой в карман за спичками. И-и-и… нет спичек! Кто-то взял при­куривать и не вернул. Что делать? Еще минуту промедлить, и можно считать, что атака моему отделению не удалась.
Вдруг вспомнился один случай. Летом, на занятиях по тактике, один солдат из соседнего взвода дал очередь из автомата у стога сена. И не успел опомниться, как стог вспыхнул. В минуту копна сгорела. А командиру пришлось потом уплатить за нее деньги.
Вспомнил я этот случай и ствол автомата в солому на­ставил. Нажал спуск. Очередь. И солома загорелась. По­тянулся желтый дымок, потом гуще, гуще и покатился прямо на дзот. А мне этого и нужно. Вскочил я на ноги и, маскируясь в дыму, стрелой мчусь к дзоту.
Через минуту все было кончено. Майор-посредник вы­вел «неприятельских» пулеметчиков из боя.
После взятия дзота и траншеи, как и полагается, под­держали мы огнем соседей, а затем устремились дальше. И только отбежали метров пятьдесят от траншеи, как нам навстречу выполз из лощины танк с белыми полосами на броне. «Противник»! Выполз и чешет из пулемета по пе­хоте, а из пушки по танкам, которые, преодолев ров, ата­куют справа.
Передо мной оказался одиночный окоп. Свалился я в него, и тут же мне на голову еще кто-то плюхнулся. Смотрю – Симаков Миша. Остальные солдаты отделения в траншею отхлынули.
А танк все ползет. Эх, были бы гранаты! Но мы их при захвате дзота и траншеи израсходовали.
Слышу – посредник что-то кричит. Наверное, хочет танкистов предупредить, что в окопе люди. Но танкисты не слышат посредника, а нам не хочется себя выдавать.
Танк уже рядом. Земля дрожит как в лихорадке. С бруствера срываются и падают за шиворот сухие ко­мочки глины. А мы с Симаковым все теснее ко дну окопа прижимаемся.
Вдруг в окопе стало темно. Дохнуло жаром, и танк прогрохотал над нами.
– За мной, Миша! – крикнул я не по-уставному и прямо из окопа швырнул на броню танка свою скатку. Тут же выбираюсь наверх и бегом за скаткой. Догнал танк, стал ногой на буксирный крюк и на броню. Только руку чуть-чуть обжег – за выхлопную трубу ухватился. А можно было и не хвататься.
Взял скатку и, придерживаясь за десантные скобы, вдоль башни пробираюсь к переднему люку. Подобрался и удобно одел скатку на оба передние смотровые прибора. И сам сверху уселся. Теперь механик-водитель ослеплен.
А башню тем временем Миша Симаков «обраба­тывает». Развернул он скатку и все приборы прикрыл шинелью. Сам же уселся на крышку люка командирской башни.
Танк, разумеется, остановился. Слепой же!
– Что случилось? – слышу из-под брони голос.
Тут им посредник и объяснил:
– Танк выведен из строя.
Раз мы дело свое сделали, кричу своему отделению привычное слово: «Вперед!» А у Симакова спрашиваю:
– Закурим, Миша?
– Вы же говорили – вредно! На нервах отражается!
– Так то ж в воздухе! – смеюсь я. – А на земле можно…
Вскоре после этого закончились учения. Чем же может быть недоволен генерал? Возможно, танкисты жалобу по­дали? Наверное, считают, что не по правилам ослепил их. Или что другое?
Раздумывал я так, раздумывал и дошел, наконец, до высотки, на которой вертолет стоит. Генерала заметил сразу. Сидит он в кругу офицеров, разговаривает. Пред­ставительный такой, могучий. Из-под фуражки белые виски выглядывают.
Докладываю:
– Товарищ генерал, сержант Перепелица по вашему вызову явился!
Он поднял глаза и смотрит с недоумением.
«Неужели разыграли? – мелькнула у меня мысль. – Вот смеху будет! На всю роту!..»
– Кто вы такой? – недовольно спрашивает генерал.
– Командир первого отделения, первого взвода…
Но тут меня перебивает кто-то из группы офицеров.
– Это я вам докладывал, товарищ генерал…
Кошу туда глаза и узнаю майора-посредника.
– А-а, – заулыбался генерал и встал на ноги, отрях­нулся. – Рад познакомиться с героем, – и крепко пожал мне руку.
К моему языку точно колоду привесили. Шевельнуть не могу им. Только по-дурацки улыбаюсь – рад, что генерал не ругать вызвал.
– Любопытно, любопытно вы воюете, – продолжает генерал. – Молодец. И за ствол над проволочными за­граждениями и за ослепление танка хвалю. Вы еще раз по­казали, что нашему солдату нет преград.
Потом помолчал генерал, посмотрел на меня и начал совсем другим тоном.
– То, что личным примером ведете солдат в бой, – хорошо. Но то, что забываете о своей роли командира, – плохо! Да, да, плохо! Ослеплять дзот нужно было послать кого-нибудь из подчиненных. Нельзя быть таким жад­ным! – и опять заулыбался генерал. – Нужно и другим давать отличаться, командовать нужно… А в общем моло­дец! От лица службы объявляю вам и вашему отделению благодарность.
– Служу Советскому Союзу! – гаркнул я в ответ.
НА ПОБЫВКЕ
Эх… любовь!..
Скажите, кто имеет что-нибудь против любви?.. Никто! Нет, по моему мнению, человека на земле, который бы сказал, что любовь, мол, пустячное дело и такое прочее. Ничего не имею против любви и я, сержант Советской Армии, Максим Перепелица.
А вот если спросить у кого-либо из вас, что такое лю­бовь? Ответить, конечно, можно, но очень приблизительно, потому что точных слов для этого люди еще не придумали. И у меня нет таких слов, которые можно сложить в рядо­чек, поглядеть на них и узнать эту вроде и разгаданную, но все еще тайну.
Но есть у меня другое. Есть у меня понимание, что любовь, кроме счастья и радости, приносит человеку не­мало таких минут, которые горше самой старой полыни, самой желтой хины. Впрочем, все об этом знают, и, не­смотря ни на что, все готовы за любовь по целой скирде полыни сжевать и проглотить по мешку хины, потому что без любви не прожить человеку на белом свете.
Однако слова – еще не факт. А наш брат военный при­вык разговаривать языком фактов, чтобы в каждом слове была суть. Вот я и перейду к факсам.
Вы уже знаете, и это, конечно, никого не удивит, что у меня, сержанта Максима Перепелицы, есть на Винничине дивчина Маруся, по фамилии Козак. Одним словом, люблю я Марусю, да так люблю, что не только словом – песней об этом не скажешь! Скоро два года будет, как служу в армии, и за это время много пришлось почте поработать: часто обменивались мы с Марусей пись­мами, и в тех письмах каждая строчка, каждая буква лю­бовью дышала.
И вот мне и моему другу земляку, тоже сержанту, Сте­пану Леваде предоставил командир полка краткосрочный отпуск на побывку домой. Поехали мы. Всю дорогу только и говорили, что про полк да про нашу Яблонивку. Как оно в селе? Ведь давненько мы там не были. Душа кри­чит – так хочется домой Ну, конечно, и о наших девуш­ках говорили Степан – о Василинке Остапенковой, а я – о Марусе Козак. Степан, правда, больше слушал да думал. Любит он подумать; лишнего слова не скажет. Да кто не знает Степана Левады? Учителем бы ему быть, до того он рассудительный.
В Винницу поезд пришел на рассвете. Отсюда до Яблонивки рукой подать. Какой-нибудь час узкоколейным поездом проехать да еще часочек пешком пройтись.
Но поезд узкоколейный отходит не скоро. В самый раз времени хватит, чтобы привести себя в порядок. Дорога-то позади не близкая – запылились, обмундирование на нас поизмялось. А разве может солдат появиться среди людей, а тем более в родном селе, в помятом мундире?..
Вот и направились мы в комнату бытового обслужива­ния при новом вокзале. Часа два утюжили там нас, пуго­вицы чистили, свежие подворотнички к мундирам приши­вали. Вышли мы из той комнаты, как женихи, нарядные.
Наконец, Перепелица и Левада заняли места в вагоне узкоколейного поезда. Значит, мы почти дома. Огляды­ваемся со Степаном на людей – может, кого из Яблонивки увидим. Но разве в такую пору кто уедет из села? Весен­ние работы в разгаре! Однако в соседнем купе замечаю знакомлю жинку в белой хустынке. Да это же тетка Явдоха!
Так и рванулся я к ней.
– День добрый, титко Явдохо! – говорю.
А она глядит на меня и не узнает. Потом всплеснула руками и отвечает:
– И-и-и, Максим Кондратов! Неужто ты? Своим очам не верю!
– Он самый, – отвечаю.
– Хлопчик мой славный! Ой, який же ты став! Сидай со мной рядом да дай поглядеть на тебя! Ни за что не при­знаешь, изменился, вырос. А похорошел как!.. – и запела, запела. Не голосок у тетки Явдохи, а прямо мед. Умеет человеку приветливое слово сказать.
– Остановитесь, титко! – говорю ей. – Хватит слов. Нам цветы треба, шампанского!
Дробный смешок Явдохи по всему вагону рассыпается.
– Хватит, – говорит, – что я тебя, дурная баба, про­вожала цветами.
– Ну тогда, – отвечаю, – отпустите трохи гарных слов для Степана. Смотрите, какой вон генерал у окна сидит, – и указываю ей на Степана.
– И правда! – всплеснула руками Явдоха. – Батеньку мой, правда. Степан!.. Степанэ! Степаночку! Ходи сюда!
– Иди, иди, Степан, не важничай, – поддерживаю я. – Это же титка Явдоха. Не узнаешь? Кажись, не узнает.
– Узнаю, – отвечает Степан и подходит к нам. – Здравствуйте, титко! Хорошо, что встретили вас. Про село нам расскажите. В курс яблонивских новостей введите. Ну, как живете?
– Сами побачите, – отвечает. – Живем, беды не знаем. А я вот возила своей Оленьке трохи пирогов да яичек. Студентка она у меня, на учительницу учится. А вас и не ожидают дома, не знают, что гости дорогие едут. Оцэ ра­дость батькам! Оцэ счастье яке! – снова запела тетка Явдоха. – А вас на станции не встречают?
– Нет, – говорю, – хотим неожиданно нагрянуть.
– А так, так, – соглашается Явдоха, – неожиданно, неожиданно. От станции машиной нашей подъедем. Сегодня Иван Твердохлеб возит удобрения в колхоз.
– Как он там, Иван? – интересуюсь.
– Ничего. Хату ставит, женится. Слышала – скоро свадьба.
Ого! Люблю оперативность.
– А кто невеста? – спрашиваю. – Яблонивская?
– Эге ж, наша, сельская, – отвечает Явдоха. – Слав­ная дивчина, хоть и вертлявая трохи – Маруся Козак…
Своим ушам я не поверил.
– Маруся Козак?! – переспрашиваю у тетки.
– Эге ж, Маруся… – и вдруг голос тетки Явдохи осекся. Всполошилась она и затараторила: – Ой, що ж я балакаю! Брешут люди, а я, дурна баба, передаю вам. Не может того буты! Сам побачишь, Максимэ, что все это брехня чистая! Люди и не то еще могут наговорить…
Одеревенел Максим Перепелица. Ни рукой, ни ногой, ни языком не могу пошевельнуть. Тетка Явдоха еще что-то говорит, а я оглох. Уставил глаза в окно и света белого не вижу. «Неужели Маруся дурачила меня все время? А письма какие писала, обещала ждать Максима…»
Эх, Маруся, Маруся! Вот и колеса вагона вроде вы­бивают: «Маруся-Маруся-Маруся… Обманула-обманула-обманула…» Проклятые колеса!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26


А-П

П-Я