https://wodolei.ru/catalog/smesiteli/white/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Со мной, прямо скажу, приключился необычный случай, и брать его в рас­чет не нужно. Но все же душа у нас, солдат, точно струна у скрипки: отзывается на каждое прикосновение к ней. А жизнь щедро прикасается к душе солдатской. До всего нам дело есть. Одно волнует, переполняет сердце радостью и гордостью, другое – заставляет не дремать и закалять наши мускулы.
Раз уж разговор зашел, расскажу, что заставило мою душу зазвенеть до слез.
Возвращался я однажды из городского отпуска. Вижу, впереди меня идет незнакомая женщина в новом пальто, платком цветастым повязана, с чемоданом в руке. Путь к нашему военному городку держит. «Наверное, мать к ко­му-то приехала», – думаю. А к кому – не догадаюсь. Она услышала стук кованых сапог и оглянулась. Увидела меня, улыбнулась, остановилась.
– Давайте, – говорю ей, – чемодан подсоблю нести.
– А не торопишься? – спрашивает.
– Нет, время у меня есть.
Взял ее чемодан, несу. А навстречу строй солдат вдет – в кино.
Женщина остановилась, смотриг Ясное дело – мать.
– Что, – спрашиваю, – не узнала своего?
– Нет, – отвечает, – не узнала.
А потом говорит:
– Мне бы к вашему начальнику пройти. Я из Белорус­сии к сыну в гости приехала, к Ильку.
– Не к Самусю ли? – насторожился я.
– Угадал Самуси – наша фамилия.
«Как же это ты, Максим Перепелица, сразу не сообра­зил? – думаю себе. – Ведь Илья Самусь с лица как две капли воды на свою мать похож». Брови у нее такие же черные, тонкие. А глаза, даже удивительно, – синие. У на­ших яблонивских женщин и девчат, если брови черные, то глаза обязательно карие.
Только мать Ильи Самуся не похожа на своего сына станом: крепкая, стройная. На лице румянец. Смотрю на нее и вроде свою мать вижу. Всегда она такой румяной бы­вает, когда у печи хлопочет.
А если б вы посмотрели на Илью Самуся! Да что на него смотреть! Не солдат, а сплошное недоразумение. Не­поворотлив, точно из жердей сколоченный. По физподготовке отстает, стреляет слабо. Понятно: если солдат на турнике больше одного-двух раз не подтянется, значит он и оружия не возьмет как следует. Этим и известен на всю роту Илья Самусь.
– Вижу, сынок, знаешь ты моего Илька.
– Как не знать, в одном отделении служим, – отве­чаю. А в голове мысль: «Рассказать бы ей, каков из Ильи солдат. Пусть посовестила бы парня».
Но разговаривать некогда. Уже к контрольно-пропуск­ной будке подошли. Представил я мать Самуся дежур­ному. Тот проверил ее документы, пропуск выписал и гово­рит мне:
– Проводите Марию Федоровну в комнату посетите­лей. Не давайте ей скучать, пока рядовой Самусь из го­родского отпуска не вернется.
Привел я гостью в клуб, при котором эта самая ком­ната находится, зашли в нее. Здесь уютно, цветы на под­оконниках, у стены мягкий диван, а возле дивана столик круглый, бархатной скатертью покрытый. Еще несколько кресел мягких. В углу – столик, за которым дежурный по комнате сидит. А мать Самуся – Мария Федоровна – деловито осматривается, развязывает цветастый платок и спрашивает:
– Ну, как тут наш Илько?
В самый раз, думаю, выложить ей горькую правду про сына. Пусть знает и пособляет нам воспитывать из него на­стоящего солдата. На то она и мать. Подбираю нужные слова и тем временем помогаю гостье снять пальто. И вдруг… Как вы думаете, что я увидел? На левой стороне жакета Марии Федоровны висят золотая звезда Героя Труда и два ордена Ленина!
Нет у меня языка – отнялся! Стою окаменелый и глаз не свожу с золотой звезды. Вот это награды! Эх, хотя бы одну такую для начала на весь наш перепеличий род…
Вспомнил тут я, что собирался рассказать этой Героине Труда про Илью Самуся, и плохо почувствовал себя. Так плохо, что передать трудно. Тяжкая обида на Илью взяла. Какое он имеет право мать свою позорить?
А Мария Федоровна торопит.
– Рассказывай, как он здесь? Начальников слушает­ся? Говори и пирогами угощайся – домашние, с калиной.
Достает она из чемодана узелок с пирогами: подрумя­ненные, аппетитные. Беру я пирог, а сам думаю:
«Пусть у тебя, Максим, язык отвалится, если сделаешь больно этой женщине».
Начинаю разговор. Рассказываю, что, мол, Илья – сол­дат как солдат. Честный, справедливый, товарищей не оби­жает. Цену себе знает, и командиры видят, на что он спо­собен. Много сил отдает службе и учебе. Говорю так, а у самого душа радуется. Ведь я еще ни одного слова не­правды не сказал. Крой дальше, Максим!
А Мария Федоровна все пироги пододвигает и глаз с меня не сводит. Я ем, конечно, с оглядкой, чтобы Илью без пирогов не оставить, и думаю, о чем еще можно ска­зать.
– Какие отметки на занятиях заслуживает Илько? – задает она вопрос.
У меня дух перехватило. Кусок пирога стал поперек горла – ни туда ни сюда. Пока справился я с этим куском, удачный ответ придумал. Говорю Марии Федоровне:
– Это вы у командира роты спросите. Он имеет право отвечать на такие вопросы.
Но мать, она и есть мать. Ее не проведешь. Почувствовала неладное. В глазах тревога засветилась. Смотрит мне в лицо, а я не знаю, куда деваться от ее взгляда. Так совестно мне, вроде это я отстаю в стрельбе из личного оружия, а не Илья Самусь. Доел пирог и на часы, что в углу стоят, оглядываюсь – как будто бы тороплюсь. Только повернулся к часам и увидел… Илью. Встретился с его взглядом, и мурашки у меня по спине забегали, а лицо вроде кипятком отпарило.
Стоит Самусь в дверях – бледный, взволнованный. Тут я как можно спокойнее говорю:
– А вот и Илья.
Встреча сына с матерью известно какая бывает. Кину­лись друг к другу. Мать слезу утирает. Я тем временем бочком к двери. Мне здесь делать нечего.
– Постой, Перепелица, – обращается ко мне Са­мусь. – Хочу два слова тебе при матери сказать.
Остановился я, насторожился. Как бы не оконфузил меня Илья перед героиней. Так и случилось. Говорит:
– Слышал я, как ты тут пытался меня выгородить. К чему это? Смелости не хватает правду сказать? Так я сам не побоюсь ее матери выложить.
Не знаю, как ноги вынесли меня из помещения. И вроде ничего плохого я не сделал, а чувствовал себя прескверно.
Какой-то внутренний голос спросил у меня: «А что ты, Максим Перепелица, сделал, чтобы твой товарищ Илья Самусь хорошо стрелял и не отставал по физподготовке?» – «Так мне же никто не поручал заниматься с ним», – оправдывался я. «А где твоя комсомольская со­весть?» – упрекал тот же голос.
Крепко задумался я. Самусь три года прожил с ма­терью в землянке, когда гитлеровцы в Белоруссии хозяй­ничали. Каждую зиму болел. Сказалась фашистская не­воля на организме Ильи. Нет в нем цепкости, какая сол­дату нужна. А ты, Максим Перепелица, палец о палец не ударил, чтобы помочь Самусю. Мало того, посмеивался еще, когда он мешком болтался на турнике и не мог вы­полнить самого простого упражнения. Надеялся, что ко­мандир со всеми управится, всех научит, а не подумал о том, что и товарищи большую помощь Илье оказать могут.
Заскребло у меня на душе… Не буду подробно расска­зывать, какой был разговор у нас с Ильёй после того, как мать его уехала. Признаюсь только, что не принял Самусь моей помощи. Человек с характером! Говорит:
– Помощь тогда впрок идет, когда она от чистого сердца. А ты, Перепелица, мать мою пожалел. Подумал, что неудобно, мол, – сын Героини Труда, а отстает. По­моги Таскирову, у него тоже нелады со стрельбой. А я и без того выбьюсь в люди…
Вся совесть моя вспенилась от этих слов. Ведь правда, до приезда Марин Федоровны мне не приходило в голову заниматься вместе с Ильёй Самусем Я считал, что «брать на буксир» отстающего товарища можно только по пору­чению командира или комсомольской организации. Но Илья трижды не прав, если думает, что теперь хочу помочь ему не от чистого сердца. А как докажешь ему?… Впрочем, никакими тут словами не убедишь человека. Да суть не в одном Самусе. Ведь Али Таскиров тоже неважно стреляет. Теперь-то уж не буду ждать, пока мне поручат помогать ему.
Казаха Таскирова, по имени Али, знает у нас каждый. Крепкий он парень. До службы в армии табунщиком был. О лошадях может целыми часами рассказывать. Заслу­шаешься!
У них в Казахстане на пастбищах бродят тысячи та­бунов молодых лошадей. Силы нагуливают. Но пока на­берут их, одичают совсем. Как звери делаются, не подсту­пишься к ним. И вот Таскиров был усмирителем диких жеребцов. Очень серьезная профессия!
Скачет Али на лошади наперерез табуну одичавших коней и аркан в руках держит. Наметит самого красивого жеребца и начинает охотиться за ним. Как стрела, несется вперед. А приблизится на нужное расстояние к выбранной «жертве» – приподнимется на стременах и бросает аркан.
Как будто бы собственными глазами вижу эту картину.
Кинет Али аркан вперед и в один миг охватывает шею дикого жеребца. А тот, как тигр, во все стороны мечется. Только держись! Если рука у тебя нетвердая и нет нужной ловкости, увлечет тебя дикий конь куда глаза глядят или из седла стащит.
Но Али Таскиров не такой. Как сожмет твою руку, пальцев потом не расцепишь. Только охаешь от боли, а он улыбается, показывает ровные, белые, как бумага, зубы, щурит чуть раскосые глаза. И если он заарканит коня, будь тот сильным, как ветер, – удержит.
Вначале мчится следом за ним, не дает ему от табуна оторваться. В это время другие табунщики направляют косяк несущихся лошадей к ручью, который впадает в речку Чу. Там в землю целый ряд толстых столбов вко­пан. Поровняется Али со столбом и камнем на землю из седла вываливается. В один миг конец аркана вокруг стол­ба несколько раз обвивает. Жеребец на дыбы, потом на ко­лени падает. И тут на него наваливаются табунщики, не­доуздок надевают. И сколько бы он ни ржал, ни бил копы­тами в землю, Али его не отпустит.
Твердый характер у Таскирова. Упрямый он человек. Только в стрельбе ему не очень везет. Когда промахнется Али на стрельбах, такая грусть бывает написана на его широком, скуластом лице. Кажется, от этого лицо еще бо­лее смуглым делается. И вот диво бывает, что Таскиров стреляет и хорошо, но чаще мажет. Значит, нет у него на­стоящего мастерства в этом деле.
Никаких разговоров о помощи я не заводил с Таскировым. Просто на занятиях и в свободное время начал ближе держаться к нему. И как-то само собой получилось, что вскоре Максим Перепелица и Али Таскиров стали друзь­ями – водой не разольешь. А командир нашего отделения, младший сержант Левада, видит, что это на пользу Али идет, и дает мне разные указания – на одно, на другое обратить внимание: то Таскиров изготавливается вяло, то карабин сваливает или не умеет правильно локти ставить при стрельбе лежа. Сам Левада на занятиях показывает Таскирову, как нужно делать. А я уже слежу потом, идет ли ему на пользу наука.
Однажды Левада понаблюдал в ортоскоп, как целится из карабина Али Таскиров, и сказал ему:
– Встаньте передо мной и смотрите мне в глаза.
Затем вытянул вперед руку кистью вверх и, поставив указательный палец вертикально перед своим лицом, по­требовал:
– Смотрите на палец!
Когда озадаченный Али перевел взгляд на палец Ле­вады, тот вдруг спросил:
– Какой глаз я сейчас закрывал?
– Уй-бай! – изумленно воскликнул Таскиров. – Я, то­варищ командир, на палец смотрел.
– А когда смотрите на прорезь прицела, вы видите, что делается с мушкой, и тем более с мишенью? – снова спросил командир отделения. – Если нет, то обязаны при­учить глаз видеть. Иначе стрелять не научитесь.
– Уй-бай! – восхищался Таскиров.
И есть чем – вот так Левада! Прямо – профессор! Когда жили мы с ним в нашем селе Яблонивке, я и не по­дозревал, что у него такая голова. Ведь верно! Впервые взяв оружие в руки, и я никак не мог приловчиться одно­временно смотреть на прорезь прицела, на мушку и на мишень. Глядишь на одно, другое расплывается, а треть­его совсем не видишь. А тут не только глядеть нужно, но и совмещать, как того стрелковая наука требует. Вот этой болезнью до сих пор страдает Таскиров. А раз недуг изве­стен, побороть его легче.
Во время одного перерыва говорю я Али:
– На следующих стрельбах мы с тобой не промажем. А для этого ежедневную порцию стрелковых тренировок утроим.
Таскиров улыбается и отвечает:
– Максим – хорош товарищ; по-нашему – жолдас. Спасибо тебе. С Максимом Али будет красиво стре­лять…
– Может, и меня в компанию возьмете? – вдруг по­слышался рядом голос Ильи Самуся.
От неожиданности я даже не тем концом папиросу в губы сунул. Товарищи смеялись, а я крепко пожимал Самусю руку.
Много времени прошло с тех пор. В отделении давно привыкли к тому, что раз отсутствует в расположении роты Перепелица, значит – не ищи ни Самуся, ни Таски­рова. Наверняка все вместе в спортивном городке нахо­дятся (конечно, с ведома командира отделения). Да и в часы самоподготовки занимаемся мы только за одним сто­лом.
И вот этот вчерашний воскресный день. Никогда его не забуду.
От нашего лагеря до города недалеко. Было решено в воскресенье коллективно отправиться в театр. Строем дви­нулись мы в путь.
День был на исходе. На улицах города полно людей. Известно – воскресенье. А строй по асфальту так печа­тает шаг, что дух захватывает. Рядом с командиром роты старшим лейтенантом Куприяновым и командирами взво­дов идут молодые отличники. Я думаю, никто не удивится тому, что в числе их – Илья Самусь и Али Таскиров… Ра­достно мне!
Барабан впереди роты точно подтверждает мои мысли;
Да! Да-да-да-да!
Да! Да-да-да-да!..
Ему вторит скрип сапог и гул асфальта под их ударами. На нашем пути на перекрестках зажигается зеленый свет светофора. Замирает движение. Пешеходы стоят на тро­туарах и любуются молодцеватым видом солдат. Каждый вспоминает сейчас о своем сыне, брате, муже или люби­мом, которые, как и мы, несут службу в рядах Советской Армии. Поневоле грудь колесом становится, а голова еще выше поднимается. А улыбок! Столько я еще никогда не видел. Нам улыбаются с тротуаров, из трамваев, улыба­ются шоферы машин и постовые милиционеры, продав­щицы мороженого и молодые мамаши с карапузами на руках. Девушки машут руками…
Вот он, наш народ! Эх, нет слов у Максима Перепе­лицы, чтобы рассказать о том, что делалось в его душе в эти минуты!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26


А-П

П-Я