Сантехника, аккуратно доставили 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Ноги прямо без спросу сами поворачивают к телефон­ной будке. Нужно позвонить в академию. Может, Люд­мила Васильевна, – ассистент мой, уже разведала обста­новку. Но не тут-то было. В кабину забрался какой-то гражданин. Лица его из-под шляпы и очков почти не видно. Только усы торчат, как у таракана. Жду терпеливо, пока он кончит разговор…
– Или «да», или «нет»! – доносится требовательный голос из будки. – Я человек принципиальный. Что?.. Вам смешно? Не шутите! В вопросах любви надо быть только принципиальным!
Ишь ты, старый, а тоже от любви страдает. Стучу ему монетой по стеклу:
– Гражданин, уговаривайте скорее!
А он так и ощетинился:
– Вы что, товарищ военный, безобразничаете?! – кричит.
– Больше же трех минут не полагается телефон за­нимать, – объясняю ему.
– Вы мне не указывайте! – сердито отвечает. А по­том в трубку сладеньким голоском: – Нет, это я не вам! Нет, нет, Верочка. Это я одного индивидуума к порядку призываю. Так вот. Как же мне понимать вашу позицию? Да или нет? Позвольте… Позвольте… Вы же знаете, что я люблю вас нежно… И нужно только принципиально.
Я, как конь перед скачками, топчусь на месте и сгораю от нетерпения.
– Товарищ гражданин! – и чуть приоткрываю дверь телефонной будки. – А ну, принципиально закругляйтесь. А то милиционера позову.
А он уже и внимания не обращает, как глухарь во время тока.
– Верочка… Ну, я умоляю вас, Верочка, – стонет. – Вопрос жизни и смерти. Отвечайте, а то я опаздываю. Жена послала за лекарством… Нет, нет, нет! – поперх­нулся гражданин. – Не моя жена, не моя! Жена соседа. Я же холостой, Верочка! Алло!.. Алло!..
Видать, Верочка повесила трубку, и шляпа в очках с кислым видом вымелась из будки. Ишь прохвост! Тут люди один раз и на всю жизнь пожениться не могут, а он уже спешит второй раз, если не в третий…
Когда ушел из телефонной будки этот «принципиаль­ный жених», позвонил я в сельскохозяйственную акаде­мию швейцару. Отвечает швейцар, что Людмила Василь­евна ушла с товарищем Марией Козак в лекционный зал. А если я хочу, то может пригласить к телефону дедушку агронома Олешко – Мусия Платоновича. Он вернулся из планетария и дожидается своих.
– Как? Дед Мусий тоже в Москве? – даже подско­чил я. – Так что ж это такое?! Целая бригада из Яблонивки в столицу прибыла, что ли?
Не буду я говорить с дедом Мусием по телефону, а прямо поеду к нему. Он-то уж мне про внука своего – Федьку Олешко – все расскажет!
Начал я уговаривать шофера заехать в академию, чтобы с дедом Мусием встретиться. Согласился. Опять шумная улица Горького. Троллейбусы один за одним спе­шат. И каждый с двумя удочками на крыше. Ток для мо­тора удят.
Подъезжаем к знакомому месту – к академии. Захожу в дом и сразу натыкаюсь на деда Мусия. Стоит он рядом со швейцаром, важно поглаживает бороду, смотрит на свои юфтовые сапоги, густо смазанные дегтем, и затяги­вается папиросой. А швейцар что-то рассказывает деду.
– Здравия желаю, диду Мусию! – обращаюсь по-военному
– И-и-и! Максим!.. – чуть не задохнулся дед Му­сий. – Максим Кондратьевич!
– Он самый, – говорю.
– Откуда? Откуда ты, хлопче, взялся?.. – вроде своим глазам не верит дед. – Что ты скажешь! И в самой Москве наших яблоничан полно!
– Выполняю задание здесь одно, диду, – объясняю ему.
Дед Мусий с любопытством осматривает меня, щупает на мне мундир и языком прищелкивает. Вижу, нравится ему моя солдатская форма. Потом хитро щурит глаза и спрашивает:
– А чего ж не интересуешься, как я сюда попал?
– Знаю, – отвечаю ему. – Федя взял вас с собой на Москву поглядеть.
– Верно! – удивляется дед. – Все он знает! Вот что значит военный человек!
Беру я Мусия за рукав и отвожу в сторону.
– Так, значит, жените вашего Федю? – спрашиваю.
– И об этом знаешь?! – еще больше удивился дед. – Ты, Максим, прямо живая разведка. Верно говоришь, по­везем мы отсюда Федю женатым человеком. Славной не­весткой бог наградил.
Оборвалось у меня все внутри. Холодок в груди пробе­жал, в ушах колокольчики запели.
– Хватит, диду, – с трудом выговариваю. – У меня вопросов больше нет… Нет у меня вопросов…
– А чего ты такой невеселый? – всполошился Му­сий. – Вроде гроши потерял…
– Да… потерял… – отвечаю.
– Много?!
– Не пытайте меня, диду!.. Ничего не спраши­вайте… – и беру себя в руки. – Вы не видели здесь моего ассистента – дивчину, такую чернявую?
– Это та, наверно, которая расспрашивала меня про Федю да про Марусю? В зал ее пропустили, на лекцию, – отвечает Мусий.
– Тогда я поехал, – говорю. – Не могу времени те­рять. Да, скажите этой самой дивчине, ассистенту моему, пусть она тоже больше времени здесь зря не тратит. Все ясно.
Но тут как привязался ко мне дед Мусий: куда и за­чем я спешу. А когда узнал – еще больше прилип, как репей: возьми с собой, и точка. Хочу, говорит, на живого артиста московского поглядеть, и еще очень заинтересо­вала его та машина, которая голос записывает.
Ну пришлось взять. Мне теперь все равно. Выполню задание и вернусь в часть. Нет больше для меня Маруси. И писем ее больше нет. Но не хочется верить… Не могу верить! Не может того быть, чтоб разлюбила меня Маруся! Пока сама не скажет, никому не поверю…
Приехали мы с дедом Мусием к заслуженной артистке республики Вере Васильковой. Встречает нас ее соседка и показывает, в какую дверь надо идти.
Стучимся и заходим. Небольшая комната. Вижу, си­дит на шкафу какой-то парняга в полосатых штанах и та­ком же полосатом пиджаке и цепляет на крючок в потолке новенький абажур.
– Здравствуйте! – хором здороваемся.
А парняга этот даже головы к нам не поворачивает – делом занят. Но все же отвечает:
– Здравствуйте! И можете идти обратно.
– Это почему же? – насторожился я.
– Электромонтер больше не требуется.
Вздохнул я с облегчением и поясняю:
– Да не-е… Вы, товарищ, нас не за тех принимаете.
– Ой, извините! – поворачивается к нам парняга. – Я думала – из домоуправления пришли, три дня назад просила их монтера прислать. И вот сама…
«Сама?» – недоумеваю. И тут же спрашиваю:
– Скажите, а заслуженной артистки Васильковой нет дома?
– А зачем она вам?
Тут дед Мусий не вытерпел и в разговор вступил.
– По делу мы к ней, – говорит. – Я, конечно, за ком­панию…
– Ну, я – Василькова.
Приглядываюсь к этому парняге. Не шутит ли он? Нет, правда, Василькова. Из-под косынки волосы выби­ваются… Славная дивчина… Глаза синие, а на щеках ямочки, когда улыбается.
– Тогда, – говорю, – слезайте, пожалуйста, со шка­фа, – и подставляю стул, подаю руку. А когда слезла, обращаюсь к ней официально:
– Товарищ заслуженная артистка! Я из Н-ского че­тырежды орденоносного полка. Очень просят солдаты, чтобы вы по радио выступили. Мы сейчас и запишем вас на пленочку.
– Подожди, подожди, Максим, – прерывает меня дед Мусий и подступается ближе к артистке. – Где-то я видел вас, гражданочка…
– Диду! – дергаю я его за полу пиджака. – Да что вы, ослепли?!.
– Не перебивай старших! – отмахивается от меня дед и опять к Васильковой: – Вы, бува, не из Степанивки?
– Нет, – отвечает заслуженная артистка. – Я из Су­хого Ручья. Такое село есть.
Чтоб положить конец этому недоразумению, я иду на­прямик.
– Да, диду же! В кино вы ее бачили! – говорю.
– Шо ты говоришь? – Мусий даже рот раскрыл от удивления. – Правильно! А я, старый дурень, забыл.
А заслуженная артистка смеется и успокаивает его:
– Ничего, бывает.
Но это же дед Мусий! Его только бабка Параска усми­рить может и то кочергой!
– Помнится мне, – морщит он лоб и обращается к Васильковой, – что в одной картине вы выходили замуж за шофера. Плечистый такой хлопец!
– Да, – подтверждает артистка.
– Ага, было, значит? – и такой у деда ехидненький смешок, что мне не по себе. – А как же понимать, – спра­шивает он, – в другом фильме вы вторично замуж выхо­дили!
– Совпадение, – смеется Василькова.
– Диду!.. – не выдержал я. Чувствую, что схвачу его сейчас за плечи и на лестницу вытолкну. Что же он и меня и себя позорит перед артисткой заслуженной?
А дед в ответ как гаркнет:
– Молчи! – И опять к Васильковой: – Куда ж ваши батьки смотрят? И как вам разводы дают?
Вижу, Василькова смутилась, с недоумением смотрит на Мусия. Потом говорит ему:
– Если вы, дедусю, шутите, то это действительно смешна. Но мне кажется…
– Диду Мусию! – спешу я на помощь заслуженной артистке. – Да шо вы балакаете?! Если так судить, то в кинофильме «Чук и Гек», в котором товарищ, Василькова играла…
А Мусий опять как топнет ногой:
– Молчи! А то як гекну, так этот чук из твоего носа выскочит! Я про то и балакаю, – говорит, – что в «Чуке с Геком» там уже не шофер и не бригадир у нее был. Там уж третий…
Схватился я тут за голову и чуть не плачу от досады.
– Диду! – кричу. – Вы же мне номер срываете!.. – И обращаюсь к Васильковой: – Извините его, товарищ заслуженная артистка! Он что в кино видит – за чистую правду принимает!
– А ты хочешь сказать, что там брехня? – поймал меня на слове дед. – Да за такие слова!..
На выручку мне поспешила товарищ Василькова. На­чала она объяснять деду Мусию, что и к чему. А он смеется. Наверное, и сам, старый, понимает все…
– Ну, а раз такая история, – похохатывает дед,: – то звиняйте, товарищ артистка. Значит, ни в том, ни в дру­гом, ни в третьем месте вы не выходили замуж?
– Ни в четвертом, – смеется Василькова.
– Вы не замужем? – заинтересовался я.
– А что? – сверкнула ямочками на щеках артистка.
– Да так, ничего, – замялся я. – Может, начнем ма­гнитофон настраивать?..
Взяла заслуженная артистка гитару и такую песню про ожидание спела, что у меня сердце зашлось! Сами по­нимаете, почему…
Ушел я от нее совсем скисшим. А когда сели в машину, чтоб к народному артисту республики Кривцову ехать, напустился я на деда Мусия.
– Ну, як вы могли так? – говорю ему. – Это же за­служенная артистка, ее миллионы людей знают! А вы «куда ваши батьки смотрят, как вам разводы дают»?! Что за шутки? Я чуть сам из себя не выскочил!
Но дед тут же перешел в контратаку:
– А шо ты за указчик такой?! – сердито спраши­вает. – А як заслуженная, так шо? Пошутить нельзя? Я вчера, может, с самим академиком беседовал! Федьке и Марусе и рта раскрыть не дал, сам об их опыте все рас­сказал. И про семена и про гречиху…
– Да язык без костей, – машу рукой. – Говорить можно.
– Гляди, який ты разумный! – щурит глаза Мусий. – Да если хочешь знать, меня этот самый академик в помощники к себе приглашал! Сказал, шо, если я ему подмогну, мы такие дела сотворим – ахнешь!
– И вы не согласились? – смеюсь.
Я ще покумекаю, – отвечает. – Вот с артистом по­советуюсь, к которому мы едем.
Ну, беда! – думаю я. – Ох, любит прихвастнуть дед! Если и с товарищем Кривцовым он затеет разговор, я ж ничего сегодня не успею сделать. Надо как-то отделы­ваться от него. И тут как раз дед Мусий заметил кнопки на радиоприемнике, вмонтированном в приборный щит автомобиля. Заерзал он от любопытства на месте и спра­шивает у шофера:
– Скажите, будь ласка, зачем вот те пальчики тор­чат? И огоньки поблескивают?
– Это, дедушка… – начал шофер.
Но тут я его толкнул под бок, незаметно моргнул гла­зом и попросил:
– Позвольте, я объясню.
И начал.
– Это, диду, – говорю, – такой хитрый прибор, – и опять толкаю шофера под бок, – это такой прибор, ко­торый называется брехоуловителем. Стоит вам что-нибудь сбрехать и…
– И что?.. – испуганно вскинулся Мусий.
– Засечет он брехню и начнет облучать.
– Как облучать?
– Очень просто, – отвечаю. – Через полчаса, как кто-нибудь скажет неправду, брехоуловитель направляет спе­циальные лучи, и вся одежда брехуна превращается в пыль. И остается он в чем мать родила.
Дед Мусий даже с места своего сорвался.
– Голый? – спрашивает. – Да такого аппарата еще не придумали!
– Как не придумали? – возмущаюсь я. – Вот он, пе­ред вами. Раз придумали телевизор, рентгеновский аппа­рат, придумали прибор, через который в самую темную ночь все кругом видно, почему же не могли брехоулови­тель придумать?
Притих дед Мусий, точно мышь в норке. Сидит, сопит, соображает. Потом спрашивает:
– Э… э… А скажи… скажи, зачем он тут нужен, в ав­томобиле?
Я пожал плечами.
– Неужели не ясно? Собьет машина человека на пе­шеходной дорожке, а шофер отказывается. Вот тут-то брехоуловитель и сработает.
Опять молчит дед, думает. Потом снова подает го­лос, – немощный такой:
– Через полчаса, кажешь, одежда в пыль рассыплется?
– Эге, – подтверждаю. – Если в машине оста­ваться
– Да-а… – вздыхает Мусий. – До чего только не до­думаются люди… Максим, я тут, когда про академика говорил, немного того… Чуть-чуть. И даже не чуть-чуть… А скажи, если потом правду сказать, он назад срабо­тает?
– Нет, – категорически заявляю. – Вот до этого еще не додумались.
Дед Мусий вдруг забеспокоился:
– Товарищ… товарищ шофер, остановите, будь ла­ска, машину.
– Зачем? – страшно удивляюсь я.
– Пойду я лучше по магазинам похожу. Хочу ку­пить бабке Параске платок. Чего мне с тобой ездить?
– Как хотите, – вздыхаю, вроде мне очень жаль с дедом расставаться. – Остановите машину, товарищ шофер.
Проворненько выскочил дед Мусий из машины, по­том говорит мне:
– Заходи, Максим, вечером к нам в гостиницу. Сердце мое так и стиснулось от этих слов. Прийти в гостиницу? Прийти посмотреть на Федино счастье? По­жалуй, стоит. Хочу от Маруси слово услышать и в глаза ее поглядеть.
– Хорошо, диду, приду.
– Только стерегись, – предупреждает меня Му­сий, – чтоб этот радиоприемник не облучил тебя. Больно много ты набрехал сегодня, – и хохочет, старый.
Что ты скажешь! Не удалось деда обхитрить. Ох и дед….
Подался я искать квартиру народного артиста Крив­цова Алексея Филипповича. Еле проталкивается вперед наша «победа» среди машин. Вот, наконец, и дом, в котором народный артист проживает.
Поднимаюсь лифтом на тот самый этаж. И вдруг замечаю: на двери квартиры товарища Кривцова висит табличка: «В квартире корь».
Не думаю, чтобы сам народный артист заболел, но факт остается фактом. Потоптался я на лестничной пло­щадке и все же поднял руку к звонку.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26


А-П

П-Я