Проверенный Водолей ру 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Потерял свое место – значит, теперь ты полный ноль, уяснил?
У него был дерзкий взгляд, губы кривились в недоброй ухмылке. Руки, покрытые шрамами, вполне могли принадлежать взрослому мужчине.
– Ты совсем маленький, – подхватил его братец Понзо или Бонзо, – меньше Дораны, хуже девчонки, вбей себе это в голову! Ты будешь ее слушаться: если она что прикажет, обязан выполнить. И твои игрушки тебе никто не вернет – не жди, хотя они почти все сломаны.
– Ты еще должен показать себя с хорошей стороны, – уточнил старший. – Руки у тебя девчоночьи, сразу видно, что неженка. И манеры задаваки. Но ничего, мы тебя выдрессируем. А не мы, так этим займется Джедеди. В любом случае тебе лучше покориться.
Беседа продолжалась в подобном тоне еще минуты три, было видно по всему, что ей предшествовала не одна репетиция. Робин за все время не раскрыл рта. Удивление постепенно сменилось чувством беспокойства. От этих дурно воспитанных детей исходили мощные волны злой энергии, а к этому он не привык. Казалось, что Бонни был гораздо старше восьми лет, у него уже имелся жизненный опыт.
– Это он умер еще до нашего рождения? – вдруг спросила девочка.
– Он не умер, – возразил сестре Понзо, – а был похищен, но в семье не оказалось денег, чтобы уплатить выкуп, и его нам не вернули.
– Тогда он все-таки мертвый, – не унималась малышка. – Когда выкуп не платят, детей всегда убивают. Здесь вовсе не он, а привидение.
Она насупилась, отошла от брата и, приблизившись к Робину, ткнула указательным пальцем в его руку. У девочки было хорошенькое измазанное личико под копной грязных нечесаных волос.
– У мертвых всегда холодная кожа, – затараторила Дорана, – они портят еду, к которой прикасаются: сливки прокисают, а картошка чернеет, если мертвые садятся за один стол с живыми, это же все знают!
– Заткнись, – приказал Бонни, – он не мертвый. Не трогай его – он нечистый, так сказал дед. – И, стараясь поймать взгляд Робина, добавил: – Знай свое место – ты здесь никто. Будешь нашей собакой, щенком, слугой, ясно? Если я прикажу: «Стань на четвереньки!», ты ответишь: «Гав! Гав!» – и вильнешь хвостом.
Последнее заявление вызвало дружный хохот. Не сговариваясь, дети взялись за руки и, обступив Робина, закружились в хороводе, словно торжествуя победу над непрошеным гостем. Жестикулируя на все лады, маленькие зверьки вздымали облака сухой пыли.
– Собака! – задыхалась от восторга Дорана. – Гав! Гав! И он будет писать, как пес, задирая кверху лапу!
– Ему наденут ошейник, а в зубы дадут палку, – вторил ей Понзо.
Наконец Бонни поднял руку, заставив всех замолчать.
– Тебе уже не десять лет, – произнес он, наморщив лоб от чрезмерного умственного усилия. – Теперь ты растешь… наоборот. Ты теперь совсем маленький, младенец.
– Младенец! – обрадовалась Дорана. – Захочу – дам ему соску, могу я дать ему соску?
– Конечно, – одобрил Понзо, – и если ему велят сесть на горшок, он должен подчиниться.
– Слышал? – прорычал Бонни. – Так и договоримся. Взрослые ничего не должны знать, их дело – сторона. Ты станешь пупсом Дораны. Со временем мы разрешим тебе чуть-чуть подрасти, но запомни, ты никогда не будешь больше меня!
И чтобы достойно завершить возведение Робина в этот сан, дети принялись осыпать его ударами, явно стараясь причинить ему боль, после чего мальчику было приказано поднести поближе ведра с ежевикой, оставленные в кустах. Тяжесть металлических сосудов его поразила, тонкие ручки сразу же врезались в пальцы.
Тем временем дети снова принялись собирать ягоды, продолжая насмешничать. То они жестами подзывали его, как собаку, то дразнили «ниггером». Дорана несколько раз пнула мальчика ногой, получая очевидное наслаждение от этих упражнений.
Робин старался держаться спокойно. Он обязан был претерпеть все унижения и сохранить хладнокровие. Антония и Андрейс испытывали своего сына, чтобы привить ему умение вовремя пойти на хитрость, выждать нужный момент.
Бонни, Понзо и Дорана работали как звери, в этом им нельзя было отказать. Детские руки обчищали кусты с неподражаемой ловкостью, но, несмотря на все мастерство, ветки оставляли на их коже кровавый след, на что они вовсе не обращали внимания. Как только ведра были доверху наполнены, Бонни объявил, что пора возвращаться на ферму.
– В твоих же интересах не пытаться ловчить, – наставлял он Робина, когда их маленькая процессия выходила из лабиринта. – Со стариком Джедом шутки плохи. Если выкинешь какой-нибудь фортель, он тебя заставит самого себя наказать – высечь букетиком из колючих веток. Мы-то все через это прошли, но тебе вряд ли придется по вкусу. И не жди особых милостей, по-моему, Джед имеет на тебя зуб из-за дерьма, в которое ты влип…
Намеки Бонни были непонятны Робину, он едва удержался, чтобы не поправить мальчишку. Тот коверкал грамматику так, что у Робина волосы вставали дыбом на голове. Только когда ягоды были перенесены в сарай и тщательно укрыты от мух, дети переступили порог центрального здания. В ветхой гостиной, обставленной с удручающей безвкусицей, пол издавал отвратительный скрип. Желая заполнить наступившую паузу, Робин стал рассказывать, что у сегунов феодальной Японии существовал обычай настилать в замках особые «поющие» полы, чтобы ночью можно было легко обнаружить подкрадывающегося убийцу. Робин считал эту историю занимательной, однако никто не слушал, и его голос растворился в глухом шипении Понзо и Дораны, затеявших ссору.
– Заткни глотку, – прошептал Бонни, толкая его локтем. – Здесь всем наплевать на твои басни. Да и говоришь ты мерзко, вставляешь словечки, которых никто не понимает. Запомни: истории про косоглазых или, скажем, про ниггеров никому не интересны.
Но тут вмешалась Джудит.
– Робин, – тихо произнесла она, – я не знаю, как тебя воспитывали раньше, но у нас в семье не принято, чтобы дети учили уму-разуму взрослых. Сегодня это не так уж важно, потому что с нами нет дедушки, но я уверена, ему не понравилось бы, что ты стараешься показать свою ученость. Тебе придется расстаться с привычкой употреблять иностранные слова и говорить о вещах, которые происходят в других странах, потому что дедушка этого не выносит. Он и так недоволен, что я научила твоих братьев читать.
– Вот тут он прав, – прозвучал голос Бонни, – без книг можно отлично обходиться. У меннонитов, например, вообще нет школ, и никто не заставляет детей читать. Это даже считается грехом, особенно для девчонок.
Собрав всю свою выдержку, Робин кивком показал, что готов покориться. Он ощутил в груди знакомый холодок: им вновь овладевала паника. Джудит Пакхей опустила на плечо сына большую шершавую ладонь.
– Не огорчайся, – со вздохом промолвила она. – Постепенно приспособишься, усвоишь наши правила. Главное, чтобы ты поскорее выбросил из головы мусор, который в ней накопился. Работа тебе поможет. А когда у тебя будет больше мускулов, чем мозгов, ты сразу почувствуешь себя лучше.
До конца ужина больше общие разговоры не велись. Джудит и Робин ели без аппетита. Дети продолжали тихонько переругиваться на своем уродливом языке, тонкостей которого Робин не понимал. Пища не отличалась изысканностью, но была обильной. Бонни и Понзо попросили добавки. На другом конце стола был поставлен прибор, но место оставалось незанятым. Робин предположил, что оно предназначалось для Джедеди. После того как все насытились, Джудит велела детям немедленно подниматься наверх, в спальни. За время ужина ей так и не удалось справиться с тревогой. Робин заметил, что женщина вздрагивала при малейшем шорохе, бросая беспокойные взгляды на дверь.
Бонни подал пример остальным, быстро поднявшись по ступенькам лестницы, ведущей на второй этаж. Каждому предназначалась отдельная спальня, а вот ванной комнаты не оказалось. Возле кроватей стояли эмалированные ведра, которые нужно было выносить по утрам. Вид комнат вызвал у Робина брезгливость: обшарпанные, неухоженные, с потрескавшимися потолками и облупившимися стенами. Дети спали не в пижамах, а в ночных рубахах из грубого полотна на твердых как камень матрасах. Для освещения помещений использовались висевшие над дверью слабенькие 25-ваттные лампочки.
– Никаких замков и задвижек, – прокомментировал Бонни. – Дед не разрешает. Считает, что дети не должны закрывать двери. По ночам он делает обход – прокрадывается на цыпочках и проверяет, чтобы мы себя не трогали. В твоих интересах, парень, всегда держать руки поверх одеяла, понимаешь, о чем я говорю?
Комната Робина находилась в дальнем конце коридора, суровая келья, которую самый строгий монах не упрекнул бы в излишествах.
– А теперь в постель, – распорядился Бонни. – Завтра на заре опять примемся за ягоды. По утрам работается лучше – меньше мух. Если ночью увидишь деда, не смотри ему в глаза и держи язык за зубами. Вообще старайся быть на задворках, будто ты самый распоследний слуга-ниггер. Членом семьи станешь, когда дед этого захочет, а пока ты что-то вроде привидения. И если он вздумает на тебя помочиться, ты должен не возмущаться, а стоять как столб и ждать, пока он не стряхнет последнюю каплю!
– Он может такое сделать? – поразился Робин.
– Да он и не на то способен, – прошептал Бонни, в голосе которого уже не было прежней уверенности. – Джедеди здесь всем заправляет, он и отца нашего убил, потому что тот ему перечил. Не забывай об этом.
Робин весь напрягся.
– Ты думаешь, он убил вашего отца? – спросил он изумленно. – Да ты шутишь!
– Он и твой отец, дурачок! – присвистнул мальчишка. – Нечего болтать лишнее, но это чистая правда. Все знают. В своих владениях Джедеди распоряжается жизнью и смертью всего, что движется. Так что не задирай перед ним нос – раскаешься!
На этом мрачном предостережении диалог закончился, и Бонни вышел из спальни, оставив Робина в сильном волнении.
8
Когда на лестнице смолкли детские шаги, Джудит принялась за мытье посуды. У нее так дрожали руки, что она едва не выронила тарелку, чего ни разу не случалось после того дня, когда Джудит узнала о смерти Брукса. Ее не оставляло ощущение, что Джедеди затеял нехорошую игру. Джудит все время казалось, что он бродит где-то рядом, словно койот, подстерегающий домашнюю кошку, чтобы расправиться с ней. Наверняка во время ужина отец наблюдал за ними через щели ставен; весь вечер она затылком ощущала его взгляд, а это всегда было для Джудит худшим испытанием. Дорого бы она сейчас дала, чтобы затянуться сигаретой, как часто делала, пока жила с Бруксом.
«Ты и замуж-то вышла, чтобы иметь возможность курить», – раздался в ее голове тоненький злорадствующий голосок.
Джудит сварила кофе и села за стол, хотя просто валилась с ног от усталости. Ей давно не приходилось уезжать на дальние расстояния, и это путешествие показалось ей бесконечно долгим, особенно последний час, когда в машине воцарилась мертвая тишина. Сегодня, когда Джудит увидела детей, возвращавшихся после сбора ягод, на мгновение ей стало легче. Робин нес ведра – это уже хорошо, значит, старался подладиться к ребятам. Но позже он все испортил своей невообразимой тирадой о японских королях или ком-то еще… Откуда мальчишка его лет мог знать о существовании подобных вещей и иметь наглость сообщать взрослым эти бесполезные сведения с явной целью оскорбить, унизить… Джедеди такого не потерпит, это очевидно.
Больше всего на свете Джудит сейчас хотелось вернуться к прежнему, привычному существованию и думать только о варенье, о завтрашней поездке, о продовольственных магазинах, которые ей предстоит посетить. Джудит любила вылазки в город, служившие безупречным предлогом хоть ненадолго ускользнуть из дома. В дороге, за рулем пикапа, заполненного аккуратно упакованными коробками с ежевичным желе, она испытывала настоящее блаженство и могла ехать и ехать так хоть на край земли.
Дверь веранды скрипнула, и на пороге гостиной появилась фигура Джедеди. Высокий, худой – о таких говорят «кожа да кости», – он, если бы его нарядить во все черное, вполне мог сойти за проповедника времен первоначального христианства, какими их обычно показывают в фильмах. Однако старик ни в коей мере не стремился следовать этому фольклору и круглый год не снимал спецовки механика, которую в Военно-морских силах США называют рабочим комбинезоном . В любой сезон шоферское облачение Джедеди поражало безукоризненной чистотой и было так туго накрахмалено, что делалось ломким, как картонная упаковка. В болтавшейся на нем как на вешалке жесткой обертке старик казался страстотерпцем, доведшим себя до крайней стадии истощения; его прозрачные светло-голубые глаза по цвету сравнялись с вылинявшей от беспрестанной стирки тканью комбинезона, фуражка с длинным козырьком скрывала голый как бильярдный шар череп. Джедеди было всего шестьдесят пять лет, но долгие годы старательного умерщвления плоти, бесконечных воздержаний и постов произвели в его теле такое чудовищное опустошение, что он казался восьмидесятилетним. Когда его уволили с железной дороги, он начал с угрожающей скоростью терять в весе, и в деревне все решили, что его точит неизлечимая болезнь. Однако ничего подобного не происходило, просто Джедеди перестал нормально питаться, ограничив каждый прием пищи ломтем хлеба и кружкой молока. Он так исхудал, что сельские мальчишки наградили его прозвищем Джек-Фонарь из-за сходства со знаменитым скелетом, который в канун Дня всех святых разгуливает с фонариком из тыквы со свечой внутри.
При появлении отца Джудит вскочила с места. Продолжай она сидеть, Джедеди дал бы ей пощечину. Его не смущало, что это была уже тридцатитрехлетняя женщина: до конца дней Джудит для него останется девчонкой. Сколько раз отец, не стесняясь Бонни и Понзо, давал ей взбучку за подгоревшее варенье, и Джудит никогда не пыталась протестовать. Со смертью Брукса старик стал в доме полновластным хозяином. По правде говоря, Джудит никогда не верила в равенство мужчины и женщины. Раз уж природа не удосужилась сделать самок способными противостоять самцам физически и побеждать их голыми руками, то и голову ломать над этим не стоило.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52


А-П

П-Я