https://wodolei.ru/catalog/akrilovye_vanny/s_gidromassazhem/ 

 

Я узнала его сразу, хотя разница между героем фильма, которого он играл с такой правдивостью и обаянием, и человеком, подошедшим к нашему столику, была огромной.Он ужасно подурнел — располнел и обрюзг, и, хотя по-прежнему казался очень молодым, теперь эта молодость совсем не шла ему, как и его новая короткая стрижка, в согласии с модой торчащая в разные стороны (в далеком детстве такая укладка носила название «взрыв на макаронной фабрике»). Одет он был дорого и модно, но вся одежда висела на нем мешком и выглядела так, будто он спал прямо в ней, не раздеваясь, причем не одну ночь. Голубые глаза, раньше такие живые и выразительные, тускло смотрели из-под припухших век, и казалось, что на них лежит густой слой пыли.— Здравствуйте, Лева. Рад вас видеть. Садитесь к нам, — сердечно сказал Марк, изумив меня перепадами настроений. Минуту назад он, кажется, совершенно искренне хотел, чтобы Крымова здесь не было, а теперь говорит, что рад ему, — и это выглядит также достоверно. То ли Марк тоже великий актер, то ли тут есть что-то, чего я пока не понимаю.Крымов кивнул и, дернув губами, ответил:— Взаимно.У меня создалось впечатление, что это недлинное, в общем-то, слово далось ему с трудом.— Принести вам стул? — заботливо спросил Марк.Крымов мотнул головой и через пару секунд сам придвинул стул к нашему столику. Пока он отсутствовал, я не смогла удержаться и, язвительно улыбаясь, вполголоса уколола Марка:— Ты же говорил, что незнаком с ним.— А я тебе соврал. Не все же тебе врать, верно? — в тон мне ответил он.Когда Крымов сел за стол, Марк представил нас друг другу. Я пролепетала что-то идиотское по форме и восхищенное по содержанию, получив в ответ несколько равнодушных бессловесных кивков. Не уверена, что он вообще слушал, что я болтала.В присутствии Крымова наш с Марком разговор разладился. Вернее, он превратился в монолог Марка, которого появление Крымова вдохновило на длинный пассаж о состоянии дел в мировой культуре, о тенденциях взаимодействия массового искусства и искусства для избранных.Я тем временем наблюдала за Крымовым и с тоской думала, что все мои комбинации и теоретические схемы, разработанные за время пятикратного просмотра «Никитского бульвара», разлетелись в пыль, натолкнувшись на реального человека. Сбылась моя мечта — я познакомилась с Крымовым, но пользы от этого знакомства никакой не было. Он заперт на все замки, и у меня не просто нет ключа или на худой конец отмычки — я даже не вижу ни одной замочной скважины, ни одной секретной пружинки! К тому же мне мешал Марк. Я даже не могла начать следить за Крымовым. От всех этих мыслей меня охватило такое уныние, что захотелось снять со стены тарелку с портретом очень негритянского Пушкина и стукнуть ею сначала не в меру многословного Марка, потом не в меру молчаливого Крымова.Мои невеселые размышления прервали раздавшиеся откуда-то из-под стола звуки «Турецкого марша» Моцарта. Крымов полез под футболку — пение смолкло, а у его уха оказалась крошечная трубка с антенной.— Сейчас? — спросил он невидимого собеседника. Немного послушал и кивнул:— Конечно. Хорошо.Отключил телефон и с усилием произнес, повернувшись к Марку:— Извините, мне пора. И быстро ушел — не попрощавшись, не обернувшись.— Ну, как тебе знакомство? — Марк смотрел на меня с печальной усмешкой. — Довольна?— Он всегда такой? — тихо спросила я.— Такой? Нет, такой он в хорошие дни. Обычно он совсем не разговаривает и не выходит один из дома. Видишь, что можно сделать с человеком, если очень захотеть и немного постараться?Марк положил вилку и нож и с неожиданной яростью, сжав кулаки, закончил:— Если бы я мог, придушил бы собственными руками тех мерзавцев, которые с ним такое сделали! Глава 21ЛУЧШЕ НЕ ПРОСЫПАТЬСЯ Чей-то сдавленный крик, полный тоски и страдания, раздался совсем близко, над самым ухом.Тяжело дыша, Крымов вскочил с постели, дико оглядываясь по сторонам. Грудь разрывалась от отчаянных ударов сердца, не пуская в легкие воздух, тяжело дергалась вена на шее, а по лбу и вискам, противно щекоча, ползли холодные капли пота.Вокруг стояла напряженная, звенящая тишина. Он тяжело опустился на скомканную постель и вдруг понял, что проснулся от собственного крика.Он попытался вспомнить, что ему снилось. Но не смог вспомнить ничего, кроме липкого черного ужаса, растекающегося по беспомощному сознанию. Но должна же быть какая-то причина. Почему? Ведь все самое страшное уже позади.Может быть, дело в чем-то, что случилось вчера вечером? Марк, рыжая девушка рядом с ним. Это как-то связано с Женей? Кажется, нет. А потом он ушел из «Часов с кукушкой». Он хотел с кем-то встретиться. Но с кем? Где? Зачем? Господи, откуда эти провалы в памяти? Неужели так теперь будет всегда? Неужели ему ничто не поможет?Его пальцы нащупали что-то в складках мятой простыни. Когда он осознал, что это такое, он снова вскочил Шерсть! Опять эта ужасная, неизвестно откуда берущаяся шерсть. По его телу прошла брезгливая дрожь.Медленно, с трудом переступая подгибающимися в коленях ногами, он пошел в ванную.Включил свет, подойдя к раковине, крутанул ручки крана, посмотрел в зеркало И замер, глядя на свое отражение.И затрясся. И судорожно закрыл руками лицо, чтобы не видеть пятен засохшей крови на губах и подбородке... Глава 22ПОКОЙ НАМ ТОЛЬКО СНИТСЯ Не выразимая никакими словами сладость сна была непоправимо изгажена телефонным звонком. Я застонала и тихо, но выразительно высказала все, что я думаю о телефоне, о том, кому нечем больше заняться, кроме как трезвонить в субботу утром и будить человека, приходящего в себя после нелегкой трудовой недели. Я тоже хороша — вместо того чтобы отключить аппарат с вечера и спать себе сном младенца, предоставив всему вокруг гореть ясным пламенем, я поставила эту сволочь на пол рядом с диваном, под самое ухо. Поскольку за время, затраченное на произнесение пламенной речи, телефон не угомонился, я сняла трубку, хрипло прорычала: «Да!» — и чуть не скатилась с дивана, услышав голос Себастьяна.Обворожительнейший и ненавистнейший из начальников в самых изысканных выражениях извинился за то, что нарушил мой сон, осмелился побеспокоить меня в выходной день, и так далее, и тому подобное. Это красноречие так подействовало на мой еще не оправившийся от глубокого и крепкого сна организм, что я даже не нахамила ему в ответ. Если бы я могла сейчас приехать к нему, продолжал петь Себастьян (я открыла рот), он был бы мне признателен до глубины души. Обойтись без меня никак невозможно, разумеется, мне будут выплачены сверхурочные, об этом я могу не беспокоиться (я закрыла рот). Себастьян продолжал плести словесное кружево, а я тем временем размышляла, послать мне его к черту немедленно или отложить это до следующего раза. В конце концов я выбрала последний вариант. Слишком много усилий и нервов было потрачено, чтобы теперь уйти из агентства, бросив дело Прошиной на полдороге. Кстати, о деле Прошиной. Торопливо заверив Себастьяна в том, что, конечно же, приеду, выезжаю немедля, вот только тапочки надену, и вообще уже мчусь, я нажала на рычажок аппарата и набрала номер Вари. На другом конце провода не отвечали. Отсчитав двадцать пять гудков, я на всякий случай набрала номер еще раз — с тем же результатом. Все ясно. Похоже, что Варю я упустила. Я посмотрела на часы. Сама виновата, нечего было дрыхнуть до полудня. Ладно, ничего страшного, постараюсь поймать ее вечером.В комнате под стеклянным куполом собралась та же компания, что и неделю назад. И сидели все на тех же местах, и изумительно пахнущие горячие кренделя лежали в плетеной корзиночке на столе. Только настроение у присутствующих, за исключением разве что хладнокровнейшей Нади, было совсем иным: я была холодна и надменна, словно какая-нибудь вдовствующая королева в изгнании, а Себастьян с Даниелем — озабочены и, кажется, не слишком довольны собой.— Итак, — сказал Себастьян, усевшись за компьютер после того, как, проявив необычайную заботу и внимание, собственноручно налил мне чаю и предложил кренделей, от которых я, сглотнув слюну и подавив спазм в желудке, героически отказалась, — что мы имеем?— Мы имеем неделю, потраченную почти впустую, несмотря на то что мы все крутились как белка в колесе, да не одни, а за компанию с Захаровым и его командой, — подхватил Даниель. — Ни улик, ни свидетелей, ни зацепок, ничего! И ни единого подходящего подозреваемого. У всех бывших хахалей Прошиной — алиби, даже противно!— Не у всех, — поправил Себастьян, снимая с запястья четки. — У Крымова и у Вайсбаха алиби нет.— У кого? — переспросила я.— Крымов — бывший муж Прошиной. А Вайсбах, если ты забыла, — фамилия того симпатичного господина, с которым ты неделю назад заходила в «Ступени». Он разве не сказал тебе, что Прошина была его любовницей — до той ночи, когда ее убили, разумеется?.. Не смотри на меня так. Даже если и не сказал, ты это знаешь, по лицу вижу. Знаешь, чего мне сейчас больше всего хочется? — Себастьян вскочил с места и стремительно подошел ко мне.Я заерзала на диване так, что едва не расплескала чай, но нашла в себе мужество, чтобы ехидно осведомиться:— И чего же?— Запереть тебя в кладовке и никуда не пускать, чтобы ты не лезла, куда не следует!— И почему же ты этого не сделаешь? — Я хотела добавить: «Боишься не справиться?», — но слова почему-то застряли у меня в горле.— Наверное, из человеколюбия! — отрезал Себастьян и, выхватив из корзинки крендель, сунул его мне в руки:— Ешь немедленно! Я не могу больше смотреть, как ты мучаешься.И так полыхнул потемневшими почти до черноты глазами, что я молча откусила сразу чуть не полкренделя и изо всех сил заработала челюстями.— Значит, если это не маньяк, то скорее всего Крымов или Вайсбах. — Даниель отложил в сторону изгрызенный карандаш и запустил пальцы в волосы. — С Крымовым понятно — надломленная психика, жажда мести и, возможно, желание, чтобы автобиография Прошиной никогда не увидела свет. Но Вайсбах? Никаких видимых причин убивать Прошину у него нет.— Ревность, — просто ответил Себастьян. — Судя по отзывам близких, она имела весьма туманные представления о моральных ценностях, понятия «верность» и «преданность» ей были известны лишь понаслышке. Меня тревожит другое.Даниель кивнул:— Кажется, я знаю, что ты хочешь сказать.— Я хочу сказать, что мотив найти несложное.Меня удивляет способ, которым было совершено убийство. Слишком сложный, слишком изощренный. Даже собака — не самое удобное орудие убийства, почитайте все того же Конан Доила. Но волк? Зачем? Какой в этом смысл? И, главное, где он, этот волк? Его же нужно где-то держать, чем-то кормить.— Крымова и Вайсбаха пасут уже неделю. — Даниель снова принялся терзать карандаш. — Никаких следов волка. Может быть, его убили сразу после того, как он загрыз Прошину?— Может быть, — согласился Себастьян. — Все равно от этого не становится понятней, зачем он вообще был нужен. Застрелить, зарезать, отравить, подстроить несчастный случай было бы значительно проще.— Наверное, убийца не из тех, кто ищет легких путей, — мрачно пошутил Даниель.— Тогда Крымов с его помраченным рассудком подходит нам больше других. — Себастьян сложил на груди руки. — Ты что?!Последний возглас относился ко мне, потому что я, вытаращив глаза, вдруг вскочила с дивана.— Проглотила слишком большой кусок? — посочувствовал Даниель.., Но это был не кусок кренделя, а внезапное Озарение.— Мы должны узнать, что с Глебовским! выпалила я.— Это с журналистом, который первым начал травить Крымова? — уточнил Даниель. Я кивнула.— Нет проблем. — Даниель снял трубку с телефонного аппарата.А когда положил ее обратно, в комнате стояла гробовая тишина.— Так отчего он умер? — спросил Себастьян.— Сердечный приступ. Нашли возле подъезда. Ровно две недели назад.— Вам это ничего не напоминает? — спросила я.— Еще как напоминает, — прорезалась Надя. — Умер, как сэр Чарльз Баскервиль — бежал от собаки, не выдержало сердце.— Послушайте, а может, этот Крымов просто свихнулся на «Собаке Баскервилей» и «Графе Монте-Кристо» одновременно? — предположил Даниель. — Он же все-таки писатель, у него на почве психического расстройства литературные произведения могли спроецироваться на реальность и — бабах! Все умерли.— Но почему волк? — упрямо повторил Себастьян. — Какая в этом логика?— Он сумасшедший! — сказал Даниель. — Вот и вся тебе логика. Повернулось что-нибудь в голове, вот тебе и волк! Может, в его воспаленные мозги пришла пословица «С волками жить, по-волчьи выть». А роман он спер еще и потому, что Прошина могла заметить, что у него не все дома, и написать об этом. Они же виделись как раз накануне его смерти. И вели себя отнюдь не дружелюбно — есть куча свидетелей.У меня на душе заскребли кошки. А вот моего важного свидетеля носят где-то черти. Нет, чтобы позвонить, прежде чем из дома сматываться. А я сиди и мучайся. Может, она узнала что-то такое, о чем никто из нас и предположить не может. Сейчас бы я выложила это на стол как самый крупный козырь!Впрочем, триумф мой и так был очевиден. По взгляду Даниеля было заметно, что я здорово выросла в его мнении. Себастьян старался не встречаться со мной глазами, но даже по проступившему на его щеках румянцу видно было, что он раздосадован. И это меня вполне устраивало. Не устраивало другое — проклятый румянец был ему так к лицу, что мне смертельно захотелось стиснуть его в объятиях и долго-долго целовать.— Ты на него смотришь, как кошка на сметану, — углом рта прошептала пересевшая ко мне на диван Надя и перевернула страницу «Плейбоя». Интересно, где она его выкопала? Ни за что не поверю, что Себастьян читает такие журналы. Впрочем, почему бы и нет?— Значит, Крымов, — перебирая четки, задумчиво произнес Себастьян.— Счет ничейный. — Даниель достал из кармана рубашки сигареты. — У него нет алиби, а у нас улик.— Будут, — решительно сказал Себастьян. — Звони Захарову. Расскажи ему о смерти Глебовского, и пусть крутится как хочет, но добудет ордер на обыск. Если не добудет — я буду искать сам, без ордера!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20


А-П

П-Я