научные статьи:   пассионарно-этническое описание русских и др. народов мира --- циклы национализма и патриотизма --- принципы для улучшения брака: 1 и 3 - женщинам, а 4 и 6 - мужчинам

 https://wodolei.ru/catalog/ekrany-dlya-vann/160sm/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 



«Аэроузел-2»: Авико Пресс; Москва; 2001
Аннотация
Перед Вами, читатель, удивительная книга, написанная известным лётчиком-испытателем, человеком яркой судьбы Александром Гарнаевым, сыном знаменитого лётчика-испытателя, Героя страны – Юрия Гарнаева. О родстве я упоминаю не случайно, не зря. Ради чего – узнаете из книги. В ней живой сын встречается с, увы, покойным отцом…
Александр Гарнаев
Аэроузел-2
Об авторе и книге
Анатолий МАРКУША:
Кое-что надо пояснить сразу: пятьдесят лет назад я робко постучался в двери только-только создававшейся в ту пору Школы лётчиков-испытателей Министерства авиационной промышленности. Спустя два года, в первом выпуске, я с отличием закончил Школу, и с этого времени всё происходящее в городе Жуковском приобрело для меня особый смысл и значение. Жуковский представляется мне знаковой точкой, отражающей всё происходящее в мире авиации, к которому я принадлежу с довоенного времени. Вполне вероятно, что написанное далее покажется Вам необъективным – и это будет справедливо… я думаю: объективной любовь не бывает!
Перед Вами, читатель, удивительная книга, написанная известным лётчиком-испытателем, человеком яркой судьбы Александром Гарнаевым, сыном знаменитого лётчика-испытателя, Героя страны – Юрия Гарнаева. О родстве я упоминаю не случайно, не зря. Ради чего – узнаете из книги. В ней живой сын встречается с, увы, покойным отцом…
Удивительность книги я вижу не в блистательно точном изображении сложнейших полётов, не в честном признании собственных пилотских промахов и ошибок, а в выходе, если можно так сказать, за пределы событий небесных, в проникновении в глубь проблем общечеловеческих. Надо ли доказывать – ответить на вопросы: для чего я родился? что есть счастье? или – любовь? равно как и – искусство? – нет возможности, эти вопросы вечные, и большинство людей не утруждает себя попыткой ответить. А зря! Пусть Вам не удастся сделать и шага вперёд, важен не столько результат, важно – стремление! Важна работа мысли, усилия души. И Александр Гарнаев такую попытку совершает с откровенностью порой поразительной.
Александр Гарнаев никак не укладывается в рамки пытливого лётчика, блистательного пилотажника, авиатора, так сказать, широкого профиля. Он размышляет о жизни с высоты, на которой люди летающие становятся непременно особенными людьми. Знаю, рискованных профессий на свете много – хоть высотники-монтажники, хоть каскадёры или цирковые… но лётчик-испытатель, как никто другой, отрываясь от грешной нашей земли, обретает с в о б о д у. В его руках сама жизнь и смерть, и вся ответственность за благополучный исход полёта лежит на нём.
Трижды перечитав «Аэроузел» и «Аэроузел-2», я с удивлением обнаружил, что какие-то страницы доходят до меня не сразу: читаю и до того волнуюсь, меня просто колотит нетерпение узнать, чем же закончилась та или иная ситуация, что же будет… Не часто приходилось мне прежде так с о п е р е ж и в а т ь с автором.
Книга – исповедь хорошего человека обращена не только к его коллегам-лётчикам, она адресована всем мыслящим, порядочным современникам
ПРОЛОГ
Прислонясь у низкого забора
В свете полыхающих зарниц,
Ты глядишь куда-то через горы,
Провожая перелётных птиц.
Все мечты и все твои желанья –
Вместе б с ними в облачную высь!
Караван крылатый, до свиданья,
Караван крылатый, возвратись!
Юрий ГАРНАЕВ, 1946 г.
Не стоит жить без большой созидательной Цели. Жизнь без этого – сплошь суета и самообман.
Целью может быть разное – от самой высокой мечты о сотворении Великого до простого желания спокойного жизненного благополучия (но, опять-таки, благополучия – не в качестве самоцели, а во имя чего-то ещё, во имя – пусть не твоего, но кого-то из рядом идущих – Созидания). Главной же целью всё-таки всегда должно быть именно Созидание: любой индивидуум в конечном итоге обязан произвести благ больше – намного больше! – чем потребить. Более того, всему им произведенному надлежит быть не бессистемно разбросанным, а непременно служащим очевидному прогрессу, продвижению вперёд всего общества, в котором проходит его жизнь.
В таком мироощущении, по тем или иным канонам, проповедуемом различными религиями, стоит жить и трудиться в любое время. Но особенно – сейчас, когда у нас отняли (только не будем заниматься поиском виновных!) большинство из двигавших нами раньше верований. И очень многие вдруг стали заполнять образующуюся пустоту плодами примитивного самообмана. Начали суетно гоняться за теми поверхностно видимыми атрибутами бытия, которые и изобретены-то изначально были для того, чтобы вовлекать в пожизненную круговую гонку за ними людей, необразумленных собственным осознанием Добра и Зла.
Впрочем, те верования, что двигали нашими людьми раньше, вероятно, никто ни у кого и не отнимал. Какие-то из них, будучи уже в основе своей задуманными с червоточинкой, рухнули сами собой. И теперь нам приходится оплачивать старые – неважно, свои или чужие – наши общие прошлые грехи. Как там было сказано у Булата Шалвовича Окуджавы?…
Я знаю этот мир не понаслышке:
Я из него пророс,
Но за его утраты и излишки
С меня сегодня спрос.
Описанные в данной книге сюжеты довольно сильно разнятся – и по времени действия, и по окружающей обстановке… но объединены одной Большой Целью: желанием Человека – Летать! Мечтой, пронесённой и проносимой через поколения.
Место действия у многих из описанных историй – подмосковный аэроузел близ города Жуковский, крупнейший российский лётно-испытательный центр, на котором за все годы его существования сплелось в тугой драматичный узел огромное множество человеческих судеб, падений и величайших взлётов… А потому и первая проба пера автора в своё время вышла под названием «Аэроузел».
Но полёты продолжаются!
И теперь перед читателем – доработанный и дополненный «Аэроузел-2».
ПРЕОДОЛЕНИЕ
Исповедь лётчика-испытателя
ВСТУПЛЕНИЕ
Рождалось сие произведение, от начального замысла и до (ещё не наступившего?…) завершения болезненно и долго – как крик души, вопль памяти, в основном в адрес тех людей, которые сами на этом свете уже ничего не прокричат. А через мою авиационную жизнь – с ранней аэроклубовской юности и дальше, от военного лётного училища и до нынешней лётно-испытательной работы – их прошло очень много.
До меня вдруг дошло: большинство из незаурядных парней, которые, как-то раз взлетев, улетели от нас навсегда, неотвратимо забываются теми, кто остаётся жив-здоров. Возникло острое чувство собственной вины, и я понял: только письменное увековечение хотя бы некоторых из тех пилотов и их последних полётов принесёт мне облегчение. Я должен отдать им долги!
Так появились первые главы, описывающие различные события из разных периодов моей авиационной жизни.
В процессе же этой работы я понял, с одной стороны, что люди и события, о которых я пытаюсь рассказать, воспринимаются мной сквозь призму осмысления жизненного пути их предшественников. И одним из таковых олицетворений, с моей точки зрения, стал мой отец, лётчик-испытатель Юрий Александрович Гарнаев (он погиб 6 августа 1967 года в полёте на вертолёте МИ-6 при выполнении Государственного задания во Франции). По этой причине я решил в ходе своего изложения приводить описания некоторых периодов его жизни и событий, следуя его автобиографической книге «Проверено на себе». А, коль скоро его биография оказалась весьма типичной для его поколения: тут и война, и лагеря ГУЛАГа…, решено было добавить кое-что и из рассказов его друзей, и материалов НКВД…
С другой стороны, для меня становилась всё более очевидной связь между непосредственно касающимися меня событиями и более масштабными явлениями – как внутри моей родной великомученицы России, так и за её пределами. Поэтому появилась необходимость, наряду с простыми описаниями и хронологическим изложением эпизодов из своей жизни, излить на бумагу изрядную долю более общих рассуждений, без которых многое оказалось бы недосказанным.
Предваряя своё повествование, я хотел бы отдельно обратиться ко всем моим коллегам и одновременно самым строгим судьям – пилотам.
Я благодарен всем Вам, и ныне живущим, и тем, кто уже покинул нас, за те – и в прямом, и в переносном смыслах – неземные качества, которые Вы несёте в своей душе. Постарайтесь их не терять. А заодно прошу у Вас прощения за некоторые излишества в детализациях терминов, описаниях эмоций и в чём-то прочем – ведь без этого, говоря лишь в нашей обычной, «по-лётчески» конкретной манере, мы остаёмся непонятыми людьми обычными, нормальными – земными… Точно так же, как, одев, словно рыцарские доспехи, высотно-компенсирующее снаряжение, и даже опустив затем на глаза тёмный светофильтр защитного шлема, мы начинаем и по виду и по духу своему производить впечатление оторванных от всего мирского, возвышенных существ. Но лишь ох как мало, кто из окружающих при том может догадаться о степени нашей обострённой незащищённости от земных передряг, к которым проблемы наши небесные добавляются лишь совсем небольшим «довеском»!
Здесь невозможно перечислить персонально всех людей, благодаря кому мои литературно-творческие муки дошли до какого-то логичного завершения…
Это, прежде всего, – мои коллеги, которых в большей или меньшей степени затрагивает всё здесь изложенное. Их список немал, а, начав называть отдельные персоналии, поневоле можешь оказаться в неловком положении по отношению к остальным, неназванным… Это и научивший меня по-русски говорить, писать и, наверное, мыслить человек – моя школьная учительница литературы и русского языка Эльвира Ивановна Капустина, помогшая и отредактировать данное повествование. Это и мой родной брат Станислав Гарнаев, свято пронесший память о нашем отце, его дух через всю свою, также отнюдь не лёгкую, жизнь. И все мои лётные инструкторы, о которых я непременно ещё расскажу подробнее… Многие из тех людей упомянуты персонально, дух же остальных витает во многих написанных строках.
В книге использованы фрагменты из дневников, воспоминаний друзей Ю.А.Гарнаева и его книги «Проверено на себе».
Каков же жанр всего получившегося? Мемуары? Этот избитый термин мне претит. На роман рукопись моя, пожалуй, не тянет. Тогда определим его словом, стоящим в заголовке.
Итак – Исповедь…
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Мы будем счастливы только тогда,
когда осознаем свою хотя бы и самую
скромную роль. Только тогда мы сможем
жить и умирать в мире. Ибо то, что
придает смысл жизни, придает смысл и
смерти.
Антуан СЕНТ-ЭКЗЮПЕРИ

РАЗМЫШЛЕНИЯ
Самое главное для меня сейчас – преодолеть страх перед неподвижно лежащим напротив меня чистым белым листом!
Страх ответственности. И в то же время – боязнь, недосказав что-то, оказаться неправильно понятым…
Рядовой тёмный зимний вечер на нашей основной командировочной испытательной авиабазе, на Нижнем Поволжье… В который уже раз во внезапно нахлынувших воспоминаниях приливает желание рассказывать и рассказывать… И вместе с тем возникают прагматичные «но» – а стоит ли? Как рассказывать-то?
Так ли, как это делает мой старший товарищ, наш «флаг-штурман» Леонид Степанович Попов: изливать из души святая святых, описывая образы погибших товарищей (которых у многих из нас прошло по жизни не меньше, чем у ветеранов любой из войн)? Или, наоборот, как это делал мой отец – описывать собственную жизнь и события в ней, а уж через своё восприятие – всё остальное и всех остальных?
Конечно, мне в различных смыслах очень близок путь отца, и литературный, и жизненный. Ему не очень повезло: до своего пятидесятилетия он не дожил ста тридцати трёх дней. И всего двух месяцев – до 50-летнего юбилея своей искренне, несмотря на все наносившиеся ему жестокие удары, любимой Родины (хотя и говорил уже априори об этом факте как о свершившемся).
А впрочем, может быть и повезло: ему так и не досталось самого мучительного испытания – тяжёлой минуты пенсионного прощания со штурвалом. Он сжимал органы управления в руках и продолжал ими работать до самой последней секунды, когда близ городка Ля Ров на юге Франции его многотонный вертолёт МИ-6, потерявший управляемость из-за разрушения хвостовой балки, уже плюхнувшись было вынужденно на более или менее удачную площадку сверху плоскогорья, вращаясь, сорвался с обрыва, обрушился вниз на пылающий в ущелье лес и горел там ещё почти пять часов…
Говорит Юрий ГАРНАЕВ:
Не так давно один хороший мой знакомый спросил:
– Юрий Александрович, а ты ведёшь дневник?
Этот вопрос застал меня врасплох. Помню, в школьные годы я вёл дневник, пытался даже писать стихи и, как все мои сверстники тех юных лет, мечтал лишь о чём-то возвышенном. Но суровая действительность жизни изменила ход событий, и дневники свои я забросил.
Правда, уже в зрелые годы, возвратясь из Парижа, где я участвовал в XXVI Парижском салоне авиации и космонавтики, – пройдя на вертолёте почти бреющим полётом по многим странам Европы: Польше, Германии, Дании, Голландии, Бельгии, Франции и полный впечатлений от этого перелёта, – я решил написать путевые заметки, которые назвал «Над крышами Европы».
Когда я явился со своей рукописью к одному компетентному человеку, он, просматривая её, с улыбкой сказал:
– Да, видно, и Гарнаев уже собрался на пенсию, коли начал заниматься писаниной.
Это замечание, сказанное, возможно, в шутку, кольнуло меня в сердце. Неужели уже пенсия?
Как быстро пролетели тридцать лет лётной работы, и как жалко выпускать из рук штурвал самолёта! Но жизнь не останавливается. И эта тяжёлая для меня минута не за горами.
Поэтому и зародилась у меня мысль донести до молодого читателя некоторые эпизоды своей жизни. Ведь это не только моя жизнь – это биография сотен тысяч ровесников Октября, которые появились на свет в грозные годы и которые вместе со своей страной прошли через горнила всех испытаний. Многие из них не дожили до сегодняшних дней, отдав свою жизнь в Великой Отечественной войне, чтобы отстоять завоевания своих отцов. Ровесники Октября в рядах трудовых бойцов строили первое государство социализма, восстановили его из руин после смерча войны.
Мне повезло. Я дожил до 50-летнего юбилея своей Родины, будучи её ровесником. Я был участником её великих свершений, я стал свидетелем её триумфа. Моя история – это история многих.
Маленький домик на окраине небольшого городка Балашова, занесённого зимой снегом, а летом прекрасного тем, что расположен он на берегу реки Хопёр, в который мы, ребятишки, ныряли с ранней весны до поздней осени, а после ледостава катались на льду, приделав на дырявый валенок вместо коньков деревяшки.
Правда, весной тихий Хопёр становился неспокойным, выходил из берегов, и по нему с шумом и треском шли льдины, на которых мы старались прокатиться, рискуя свалиться в воду. Проходил лёд, и Хопёр разливался, затапливал низкие места, но через две недели вода входила в берега, и он снова становился кротким. Это запомнилось на всю жизнь.
Ещё запомнилось постоянное ощущение голода. Суровые годы переживала молодая Советская республика, окружённая кольцом блокады.
Балашов находился в стороне от главных событий, но армия Деникина, свирепствовавшая в тех краях, зацепила и его. Несколько раз переходил Балашов из рук в руки – город простреливался насквозь, и много зданий было разрушено артиллерийской перестрелкой.
Плохо было с продовольствием, родители наши из сил выбивались, чтобы прокормить нас, детей, а мы, маленькие, не понимали этого и просили есть. Но, наконец, отгремела канонада. И только разрушенные здания пустыми глазницами окон напоминали о недавних сражениях.
Лучше стало и с продовольствием. Открылись магазины, ларьки, большой базар. Против нашего дома открыли колбасную. Я часто стоял около её двери и смотрел, как толстомордые колбасники развешивали круги только что изготовленной колбасы.
Однажды один из них, обращаясь ко мне, сказал:
– Ну, голь перекатная… Спой «Интернационал» – дам колбасы.
Я знал слова «Интернационала». Его научил меня петь мой дядя Ваня – красногвардеец. И я запел:
Вставай, проклятьем заклеймённый,
Весь мир голодных и рабов…
Колбасники схватились за животы и начали гоготать. Мне было непонятно, почему они хохочут. Ведь я так старался…
И ещё в память врезалось одно незабываемое событие.
Мать вела нас с сестрёнкой к бабушке, сама торопясь на вечернюю работу. Была холодная зима 1924 года. Январская метель, разгулявшись, занесла узенькие балашовские улочки, и мы через силу пробивались сквозь сугробы. Навстречу нам, согнувшись от ветра, шёл мужчина. Поравнявшись с нами, он остановился и окликнул мать. Это оказался наш знакомый. – Валя, – сказал он, обращаясь к матери, – какое несчастье! Умер Ильич, Ульянов… Что же теперь будет?
Мать охнула и заплакала. Мы с сестрёнкой не могли понять, кто такой Ильич и почему плачет мать.
Когда мы пошли дальше, я начал приставать к матери:
– Мама, кто такой Ильич? Наш родственник?
Девичья фамилия матери была Ульянова.
– Нет, сынок, не наш родственник, но это такой человек, что его знали все, – сказала мать.
Конечно, я ничего не понял из её слов, я был ещё слишком мал для этого…
Этими смутными воспоминаниями начиналась моя жизнь…
1967 г.
Но не эгоистичен ли, не субъективен ли выбранный отцом в его книге путь изложения?
Вспоминаю свой альбом курсантских фотокарточек – разные моменты из самых бурных лет моей жизни. Но всё окружающее на тех карточках – лишь фон, а центральное место на фотографиях занимает мой «облик». И вот теперь – мучительное осознание собственной ненужности: ведь я точно помню, что здесь, например, рядом со мной, на плацу у казармы, стоял Шурик Плешаков. Но он не вошёл в формат при печати, а негатив не сохранился.
И зачем мне теперь смотреть на эту фотографию, если только на этой неделе я узнал, что Шурик – далеко не первый из моих однокашников – погиб в полёте на МиГ-29, взлетев по команде «Воздух» из боевой готовности в дежурном звене на одном из германских аэродромов Западной группы войск! А я вот сижу здесь – живой и невредимый. Сижу и пишу, несмотря даже на то, что ещё вчера, 7 февраля 1990 года, в очень плохую погоду с большими трудностями «уселся» на запасную полосу на опытной машине. В испытательном полёте на ней разрушился двигатель и этому сопутствовал целый ряд других отказов: части электрической системы, бортового навигационного комплекса, опытной электронной индикации…
Впрочем, с другой стороны, нет для меня книги дороже отцовской «Проверено на себе». Нет ближе слов, чем каждое из обострённо мной воспринимаемых в написанных отцом строках о его жизненных событиях, и через них – о его товарищах, уже ушедших или живых, о радостных или драматичных случаях. Из этого, пожалуй, и складывается История: если не всего Человечества, то, по крайней мере, Авиации и просто – Нашего Времени.
Да, пожалуй, этот путь мне ближе… Решение принято: я попытаюсь пойти им же! Не претендуя, впрочем, при том на роль лермонтовского Печорина, в адрес жизнеописания которого было ещё в прошлом веке сказано:
«История души человеческой, хотя бы самой мелкой души, едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого народа, особенно когда она – следствие наблюдений ума зрелого над самим собою и когда она писана без тщеславного желания возбудить участие или удивление».
Но с чего же начать?
Не буду мудрствовать лукаво. В который уже раз за многие проведённые в этих степных приволжских краях месяцы – порой по восемь в году – я вспоминаю свой первый полёт здесь в октябре 1987 года. Тогда я, всего лишь через четыре месяца после выпуска из Школы лётчиков-испытателей Минавиапрома, приехал впервые на этот военный аэродром, чтобы выполнить несложное, но одно из первых моих целиком самостоятельных заданий: перегнать боевой самолёт на базу. В тот момент здесь «отсиживали» свой командировочный черёд мои старшие коллеги – лётчики-испытатели Виктор Васильевич Рындин и Роман Таскаев.
Сразу же после моего приезда сюда наш базовый аэродром в моём родном Жуковском надёжно прикрыло густым туманом. И я, как говорится, «крепко засел».
Прошло несколько дней бездействия, и Роман, напрягши свои немалые пробивные дарования, организовал мой первый испытательный полёт на этом аэродроме. Но для этого, как и везде, необходимо было пройти через ряд формальностей: оформить документально протоколы сдачи мной всевозможных зачётов на предмет допуска к полётам, организовать облёт района испытательных полётов… Правда, с последним мероприятием вышла заминка: все наши самолёты здесь были «боевые», то есть одноместные истребители, предназначенные только для полётов по конкретным программам испытаний. И найти положенную для такого облёта двухместную «спарку» не представлялось возможным.
Тогда Роман каким-то чудодейственно-гипнотическим способом сумел доказать здешним командирам-военачальникам, что ту же задачу можно «легко» решить иначе – в парном полёте на двух боевых самолётах, где я пойду ведомым, а он, в качестве ведущего, проведёт меня по всему району полётов. На этой авантюре они и порешили.
И вот я, включив форсаж, взлетаю и в паре с Романом поднимаюсь в воздух… Обычный, довольно простой испытательный полёт «третьей степени сложности». При этом всего четыре «мелочи» усложняют мне жизнь:
– во-первых, как и задумано, я впервые поднимаюсь в воздух на данном, доселе незнакомом мне аэродроме;
– во-вторых, я первый раз лечу ведомым в строю после почти трёхгодичного (ещё со строевой части ВВС) перерыва в групповых полётах;
– в-третьих, это мой самый первый вылет на совершенно новом для меня типе самолёта, одноместном истребителе-бомбардировщике МиГ-27М;
– в-четвёртых, все вышеперечисленные обстоятельства, как-никак, сопряжены с реальным, пусть и всего лишь «третьей степени сложности», но испытательным заданием.
Почему-то именно этот полёт вспоминается сейчас… Быть может, из-за столь колоритного букета сопутствовавших обстоятельств… А возможно, и из-за имевшего в нём место курьёза: выполняя, кроме всего прочего, роль моего «гида» в облёте нового района, Роман после выполнения основного задания стал «водить» меня в паре по прилежащим к аэродрому зонам и по радио комментировать характерные ориентиры. Но по причине того, что на этой «точке» была принята уникально сложная система радиообмена, предусматривавшая множество переходов на различные радиоканалы, то я в какой-то момент «потерялся» на связи, прослушав очередной переход на иной канал.
И вот я лечу в составе пары, дисциплинированно «держа крыло» виражащего впереди ведущего, и с большим удивлением прослушиваю в эфире… тишину! А в это время он, на другом радиоканале, даёт подробные пояснения мишенной обстановки низлежащего полигона…
Решено!
Тот полёт и будет моей точкой отсчёта. Постараюсь попредметнее изложить всё, что волнует меня, что было до него и будет после. Не уверен, что есть смысл всегда строго следовать хронологической последовательности изложения, порой стоит руководствоваться последовательностью ассоциативной.
Буду говорить о том, что переживаю, увязывать это с уже пережитым. Временами буду мысленно возвращаться в более или менее отдалённое прошлое в той последовательности, в которой, вследствие тех или иных обстоятельств, вспыхивает моя память и незаживающие на ней раны.
Пожалуй, на данный момент такой порядок изложения импонирует мне в наибольшей степени. Попробую ему следовать.
Посмотрим, что получится…
февраль 1990 г.
ПЕРВЫЙ САМОСТОЯТЕЛЬНЫЙ
Юрий ГАРНАЕВ:
В памяти каждого лётчика на всю жизнь остаётся незабываемая дата – день первого самостоятельного вылета. С благодарностью помнят лётчики и фамилию своего первого инструктора. Такой день запомнил и я.
17 июня 1937 года, рано утром (полёты начинались с рассветом) инструктор Малахов, сделав со мной два контрольных полёта по кругу и зарулив на линейку, вдруг расстегнул привязные ремни, выключил мотор, вылез из кабины и, стоя на крыле около меня, сказал:
– Полетишь сам – смотри у меня! – и, погрозив пальцем, спрыгнул на землю.
Одним глазом я косил, глядя на его спину, пока он, как будто равнодушно, отходил от самолёта к посадочному «Т», другим уже видел, как мои товарищи, тоже курсанты, тащат и укладывают на сиденье инструктора мешок с песком для сохранения привычной центровки. Наконец я вижу, как механик, запустив из передней кабины двигатель, соскочил на землю и, приветливо махнув мне рукой, отбежал в сторону. У правого крыла стоит мой товарищ Яша Сафронов. Он должен сопровождать меня, пока я вырулю на линию исполнительного старта. Все эти приготовления проходят как во сне.
И вот уже надо действовать самостоятельно. Не видно в передней кабине инструктора, не слышно в ушах привычного: «Выруливай, взлетай». Я вижу, как он повернулся ко мне спиной, как будто ему совершенно всё безразлично, – но мы уже изучили его хитрость: едва самолёт тронется, он тотчас же повернётся и будет внимательно за ним следить. А сейчас своим деланным равнодушием он старается вселить в меня уверенность.
Ну что же, пора действовать самому.
Я подруливаю к линии исполнительного старта и, подняв руку, прошу разрешения на взлёт.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14
 вино tenute rubino 
Загрузка...

научные статьи:   конфликты в Сирии и на Украине по теории гражданских войн --- политический прогноз для России --- законы пассионарности и завоевания этноса


загрузка...

А-П

П-Я