https://wodolei.ru/catalog/smesiteli/dlya_vanny/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Жизнь господина Морозова повисла на волоске.
Часам к десяти нетерпение толпы достигло апогея. Никто уже не обращал внимания на клоунессу, снующую по сцене в дезабилье с начесом, треухе и обрезках валенок, всем хотелось двусмысленных телодвижений, азарта драки и аромата свежепущенной крови. Наконец под жидкие аплодисменты, громовые крики «Давай, давай!» и истошное, восторженное улюлюканье к микрофону вышел известный телемэтр, легендарный устроитель популярного ток-шоу «Кто? С кем? Когда?». Подтянутый, высокий, с ухоженными, пышными усами, Яша Лохматович был четырежды женат, всякий раз, увы, неудачно, тем не менее в народе слыл крупным знатоком таинственных извивов женской психики.
— Вечер добрый, дорогие мои! — Маэстро приветственно поднял холеную руку с длинными, цепкими пальцами и большим бриллиантовым перстнем на одном из них, в меру кривоватые ноги его выкинули при этом невиданное коленце. — Что, соскучились по промежности? По писькам, сиськам, буферам, печенкам? По веселым девчонкам? По лихим бойцам — длинным концам? Самые ногастые, сисястые, задастые, наши красавицы вам понравятся! Ну а нашим молодцам что под дых, что по яйцам — все неймется, подлецам!
Почтеннейшая публика заржала, раздался пронзительный свист и восторженные женские визги:
— Хочу бойца! Начинай по-быстрому!
— Но вначале, дорогие мои, — Лохматович выкинул в воздух вторую руку, столь же холеную, но уже с сапфировым перстнем, — разрешите мне представить наше уважаемое жюри и начать с председателя, дорогого всем нам Кузьмы Ильича Морозова! Ура!
Раздались крики, свист, оркестр заиграл заздравную, и вокальный квартет «Пиль и сыновья» раскатился на четыре голоса:
— К нам приехал, к нам приехал…
— А теперь, друзья мои, представляю вам доктора Дятлова, главного специалиста по вопросам пола, — не опуская рук, Лохматович притопнул ногой, казалось, он вот-вот пустится в пляс, — автора практического руководства «Черная дыра».
Из-за судейского стола с кошачьей грацией поднялся франт с бегающими маслеными глазками, оркестр грянул, и квартет запел:
— Доктор лечит все болезни, значит, очень он полезный…
Главный специалист прижимал руки к сердцу, кланялся, для разминки оценивая по пятибалльной шкале прелести присутствующих дам. Еще за столом жюри восседали депутат ЗАКСа, представитель мэрии и толстый, обильно потеющий милицейский начальник. Он уже успел накачаться коньяком и, осоловело поводя пьяными глазками, тихонько бубнил себе под нос:
— Печенки, девчонки, сучонки…
— И наконец, друзья, я имею честь представить вам настоятеля Новопосадско-Андреевской церкви Святой Магдалины, великомученицы Иерусалимской, преподобного отца Иоанна Коломенского. — Лохматович опустил руки по швам и коротко кивнул в сторону крепенького бородатого мужичка в рясе, взбирающегося по ступенькам на сцену. — Он пришел к нам аки пастырь со словом Божьим.
Оркестр промолчал, певцы тягуче завели квартетом а капелла:
— Господи помилуй!
— Чада мои! Братья и сестры! — Голос у отца Иоанна оказался козлиным, дребезжащим. — Как напитал всех алчущих святой преподобный Иаков Железноборский, чудом от паралича излечающий, так и вы примите толику малую от благости щедрот Господних! Говорю вам истинно, вкушайте, плодитесь и размножайтесь, ибо короток век человечий! Во имя Отца, Сына и Святаго Духа благословенны будем! Аминь!
Он размашисто перекрестил жюри, почтеннейшую публику, икнул и не очень твердой походкой начал спускаться со сцены. В лучах софитов на его окладистой бороде жирно блеснули капли густой подливы.
— Итак, господа, мы начинаем! — Встав на цыпочки, Лохматович простер обе руки к потолку, в сгустившейся темноте оркестр заиграл мелодию из кинофильма «История любви», и занавес разошелся.
— Ну, бля! — восторженно выдохнула почтеннейшая публика, Иоанн Коломенский истово перекрестился, и даже мент из жюри, на мгновение протрезвев, приподнял с груди раскрасневшуюся морду:
— О, печенки, девчонки!
На наклонном, подсвеченном снизу подиуме в виде шахматной доски застыли тридцать две стройные фигурки. Одетые в черные и белые почти не существующие бикини, конкурсантки занимали каждая свою клетку, Жене Корнецкой досталось поле А1, почти у самого края сцены. В мерцающем сиянии подсветки были хорошо видны ноги, чуть хуже бюсты и плечи, глаза и лица полностью терялись в полумраке.
— Ну-ка, красотки, спляшите чечетку! — Луч прожектора упал на Яшу Лохматовича, оркестр заиграл ламбаду, и красавицы принялись пританцовывать, покручивать бедрами, прищелкивать с от-тяжечкой наманикюренными пальцами. — Эй, ветерок, вей между ног!
Публика реагировала шумно:
— А я бы этой кобыле на бэ-два отдался!
— Жорик, а не засадить ли белой ладье эндшпиль по самые волосатые?
— Не, братан, я бы лучше ОТРАКИРОВАЛ пешечку на е-два!
Соискательницы плясали, Лохматович делал вид, что дирижирует, жюри, перешептываясь, выбирало достойнейших. Наконец занавес задернулся, вспыхнул свет, и депутат ЗАКСа, разрумянившийся, сытый и пьяный, с видом гроссмейстера, комментирующего шахматную партию, зачитал по бумажке:
— А-один, бэ-два, цэ-семь… — Всего шестнадцать баловниц судьбы, прошедших во второй тур.
— Ну-с, однополчане, какие мысли? — Несмотря на старания конкурсанток, Плещееву было скучно. Он положил в дымящийся бульон холодное отваренное мясо, овощи, ростки бамбука, бросил пряности и рис, подумал, вздохнул и добавил креветки с трепангами, — черт бы побрал эту китайскую кухню с ее несовместимостью ингредиентов!
— Зал набит битком, охрана может среагировать неадекватно, пострадают люди. — Придвинув мисочку с полосками курятины, тушенной с ананасами, спаржей и имбирем, Дубинин крякнул и начал неумело ковыряться палочками. Обычная полупотрошеная кура, зажаренная на сковородке под гнетом, была, на его вкус, куда приятнее.
— Так… — Плещеев глянул на невозмутимую Пи-новскую, которая умело расправлялась с кисло-сладким засахаренным карпом, и, положив ложку, твердо произнес: — Согласен. Работаем по четвертому варианту.
— Правильно, кончать гада лучше на свежем воздухе, — вони меньше. — Одобрительно кивнув, Марина Викторовна отпила глоток зеленого, без сахара, чаю, вздохнула. — Нет, что ни говори, рыба по вкусу должна напоминать рыбу. Корюшки хочется маринованной. Приду домой — открою банку килек, в гробу я видела всю эту экзотику.
Пока эгидовцы отдавали должное прелестям китайской кухни, занавес опять разошелся, и публика радостно загалдела — вот оно, начинается! На сцене, на месте шахматного подиума, стояла металлическая клетка, на крыше ее расположился мужичок с брандспойтом, всем своим видом выражая только одно — сейчас брызну! Оркестр бравурно заиграл борцовский туш, лучи прожекторов перекрестили зал, и к микрофону важно подошел мэтр Лохматович. Глаза его горели, усы пушились.
— Мы продолжаем, господа. Ал, парад-алле! — Взмахнув рукой, он гордо выпятил грудь и стал по очереди представлять бойцов, построившихся шеренгой перед клеткой: — Черный Буйвол! Иуда! Палач Скуратов-Вольский! Квазимодо! Лаврентий Палыч! Альбинос! Товарищ Сухов! Антрацит! Джек Потрошитель! Коба! Седой! И Драный!
Двенадцать самых сильных, ловких и алых, преодолевших все препоны, готовых рвать соперника зубами и когтями, только бы усесться за руль вожделенного «форда».
— Первая пара: Антрацит — Драный! — Лохматович, помогая себе руками, объявил очередность схваток, публика, зашуршав баксами, начала делать ставки, колесо фортуны завертелось.
Тем временем за кулисами в грим-уборной взмыленная Ингусик готовилась ко второму туру:
— Цэ-семь, долго еще будешь голой жопой маячить? Одеваться! Живо! Я тебе покажу трусы! Не на пляже! Сколько еще повторять — никакого исподнего! Давай-ка китель милицейский накинь. Так, хорошо, портупею, фуражку, нет, лучше пилотку, палку полосатую не забудь — будешь регулировщицей.
Следующим был конкурс на самый эротичный костюм.
— Ну а здесь у нас как? — Ингусик придирчиво осмотрела Корнецкую в образе медсестры: халатик без трех верхних пуговиц, заканчивавшийся там, где начинались ноги, золотистые чулки на длинных «пажах» — в тон рыжей шевелюре, — и довольно хмыкнула. — Порядок. Здесь тебе, милая, по экстерьеру и пластике никто в подметки не годится.
— Мерси. — Женя рассеянно посмотрелась в зеркало, скорчила рожицу — дешевка в белом. Она переживала за Прохорова: кулаками махать — не голой жопой вертеть.
Однако беспокойство ее было напрасным. Из носа Антрацита уже вовсю бежала кровь, правая рука с отбитым бицепсом почти не слушалась, и, судя по всему, схватка близилась к концу. Так оно и случилось: и минуты не прошло, как ударом в челюсть Серега отправил противника в нокаут, — и как этот хлюпик оказался в финале? Непонятно. Оркестр грянул «Выходят на арену силачи», публика взвыла, повышая ставки, кое-кто с расстройства — пропали кровные баксушки! — хватанул стакан под зернистую, — а, гори оно все синим пламенем! Не сгорело. Яша Лохматович вызвал новую пару, и опять люди в клетке принялись пинать друг друга, бить кулаками в лицо, рвать сухожилия и ломать суставы, — жизнь продолжалась.
— Надо же, а ведь всегда воспитанный такой, внимательный, слова от него плохого не услышишь. — Пиновская сквозь ажурные листья монстеры задумчиво поглядывала на сцену, где Толя Громов — Палач Скуратов-Вольский — вовсю охаживал ногами Джека Потрошителя, крушил ему коленом ребра, старался приложиться головой, работал с яростью локтями. — Не пьет, не курит, с падшими женщинами не общается…
В прищуренных глазах Марины Викторовны светилось восхищение.
— В тихом омуте черти водятся, а потом, он что, из миссии спасения, что ли? — Пожав плечами, Плещеев досмотрел, как из клетки тащили чуть живого Джека Потрошителя, и сделал знак официанту: — Любезный, кваску расстарайся.
После всех этих китайских разносолов его мучила жажда. Наконец первый круг боев закончился, мужичок с брандспойтом слез с верха клетки и принялся неловко вытирать кровь на полу. Он был уже изрядно навеселе.
— Ну-ка, девки, со сноровкой покрутите попой ловко! — Приплясывая, Яша Лохматович взял в руки микрофон, оркестр заиграл «Не шей ты мне, матушка, красный сарафан», и на сцену выпорхнули конкурсантки, выряженные словно для съемок софтпорно. У рампы их поджидали атлеты в виниловых плавках-стрингерах, они то и дело напрягали мышцы, принимая красноречивые позы, и казалось, что немыслимые минимумы, прикрывающие их срам, вот-вот лопнут. Каждую красавицу атлеты поднимали на высоту плеч, носили туда-сюда по сцене, крутили так и эдак, давая зрителям возможность оценить изюминку второго тура — отсутствие нижнего белья. Публика, вникая в тонкости анатомии, разгоряченно гудела, доктор Дятлов подписывал третью стопку книг — «Черную дыру» продавали вразнос, — а Яша Лохматович выдавал комментарии типа:
— Чувство глубокой нежности вызывают эти промежности!
— Эта, братцы, докторица двигать задом мастерица!
— А из нашего, окна щель мохнатая видна!
— А из вашего окошка — только бритая немножко!
Наконец под волнующие звуки фанданго красавицы убрались за кулисы, и занавес задернулся. Жюри посовещалось, и поднявшийся с важным видом представитель мэрии объявил с интонациями начальника отдела кадров:
— В финал прошли: горничная в белых чулках, горничная в красных чулках, медсестра, девушка-комиссар, девушка-милиционер, девушка-гусар, девушка-матрос, девушка с веслом.
— Достали ваши бляди! Драного хочу! — заверещала из зала одна из почитательниц таланта Тормоза, Лохматович взялся за микрофон, и побоище пошло по второму кругу.
На этот раз Серегу стравили с Квазимодо, высоким, жилистым татарином, действительно страшным, с раздробленным, бесформенным носом. Он зря не рисковал и, держась от Прохорова подальше, то и дело доставал его длинными, качественно растянутыми ногами, пинки были сильны, чувствовалась хорошая школа. Со стороны, наверное, все это казалось красивым, публика неистовствовала, Лохматович надрывался в микрофон:
— Какой удар, чуть-чуть бы ниже, и все, яйца всмятку! Вот это да, если бы не локоть, печень разорвалась бы на кусочки! А это что такое?
Выждав момент, Прохоров провел активный блок, кулак его впечатался в бьющую ногу, пришлось прямо в голень. Явственно хрустнула кость, от боли Квазимодо потерялся и, опустив руки, не успел вовремя отскочить. И тут началось… Прохоров сорвал дистанцию, с ходу въехал противнику в солнечное и в печень — тощий, плохо держит, — вошел в клинч, приложился головой в лицо, тут же — коленом в пах и со страшной, яростной силой принялся работать локтями.
— Э, такую мать! — Мужичок с брандспойтом не успел даже взяться за вентиль, как все уже было кончено: Квазимодо без чувств рухнул на пол, страшное лицо его было разбито и изломано.
Почтеннейшая публика ревела, как океанский прибой, секьюрити успокаивала поклонниц Прохорова, Яша Лохматович объявлял следующую пару — шум в зале стоял несусветный.
— О времена, о нравы! — Вздохнув, Пиновская отвела взгляд от сцены и с отвращением занялась коктейлем «Шанхай», приготовленным из курятины, шампиньонов, ананасов, белого вина, майонеза, горчицы и йогурта. — И кому только нравится эта гадость…
— Брутальность и эгоцентризм суть издержки урбанизма. — Понюхав, Дубинин осторожно попробовал китайское, жаренное на шпике картофельное пирожное, одобрительно хмыкнул. — А вот это ничего, похоже на белорусские драники. — К пирожному он присмотрел вареное, выдержанное в анисе и соевом соусе яичко, запил чайком. — Звереет народ.
— Да уж. — Плещеев, увидев, как Лаврентий Палыч, широкоплечий, в дверь, кавказец, ударил Толю Громова в живот, подцепил снизу кулаком в челюсть и, повалив, принялся пинать ногами в говнодавах, вздрогнул. — Что делает, гад! Что делает!
— Скуратов, подымайся! Вставай, Палач! — Толпа взволновалась, охваченные национальным чувством, зрители повскакивали со своих мест. — Задай черножопому, устрой ему Карабах!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48


А-П

П-Я