https://wodolei.ru/catalog/smesiteli/bravat-art-f175109c-90737-item/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

У меня так никогда не получалось.
Название клуба произошло от местности Фрост Крик, тянущейся вдоль линии Северного побережья Лонг-Айленда. Здесь расположено около дюжины клубов, в том числе и гольф-клубы, но среди них стоит отметить только один — «Пашшнг рок». Этот клуб считается более престижным, чем «Крик», там гораздо строже соблюдается табель о рангах. Но зато у них нет тира со стрельбой по тарелочкам. Впрочем, у нас тоже теперь его нет. В списках нашего клуба фамилия моей жены до сих пор соседствует с фамилией ее родителей, ведь именно за ними числится главный дом Стенхоп Холла. По-моему, этот список может стать весьма опасным документом, если вдруг разразится революция. Мне бы не хотелось, пожалуй, чтобы его копия попала в руки Этель Аллард. А то придется, напялив на голову красный колпак, стоять возле своего дома и кричать толпе, штурмующей ворота усадьбы: «Мы уже захватили это здание! Вперед, к главному дому, он там, на холме!» Боюсь только, что Этель Аллард разоблачит меня перед восставшими.
Сюзанна отвлеклась от своей черники и спросила Лестера:
— Вы случайно не знаете, кто приехал жить в «Альгамбру»?
— Нет, — ответил Лестер, — я сам собирался вас спросить. Ходят слухи, что уже в течение месяца к усадьбе каждый день подъезжают грузовики.
— Никто еще не видел хозяев, но говорят, что на днях прибыли фургоны с мебелью. Вы думаете, кто-то уже переехал? — вмешалась Джуди Ремсен.
Сюзанна покосилась на меня, затем ответила:
— Джон столкнулся с новым владельцем, когда ездил за рассадой к Хиксу.
Лестер навострил уши, ожидая пояснений.
Я поставил чашечку с кофе на стол.
— Этого человека зовут Фрэнк Беллароза.
Воцарилось молчание, затем Джуди задумчиво проговорила:
— Мне кажется, я где-то слышала эту фамилию... — Она повернулась к Лестеру, который глядел на меня с таким видом, как будто я только что неудачно пошутил.
— Фрэнк Беллароза?! — выдавил он из себя.
— Да.
Лестер никак не мог прийти в чувство, затем нервно откашлялся.
— И ты с ним разговаривал?
— Да. Неплохой парень.
— Может, с тобой он и неплохой, но...
Джуди наконец вспомнила, в какой связи она слышала эту фамилию.
— Гангстер! Главарь мафии!
К нам тотчас же повернулось несколько лиц от соседних столиков.
— Именно так.
— Он здесь? Ты хочешь сказать, он твой новый сосед?
— Да.
— И что ты думаешь по этому поводу? — выдохнул Лестер.
Я пожал плечами.
— Лучше иметь соседом гангстера, чем полсотни брокеров-нуворишей с их крикливой ребятней, газонокосилками и бесконечными барбекю на свежем воздухе. — Я ответил искренне, и мой ответ показался мне весьма разумным. И все же лучше бы мне этого не говорить. Мало ли как они это воспримут, пойдут судачить, склонять на все лады.
Лестер Ремсен долго смотрел на меня, затем вернулся к своему яблочному пирогу. Джуди, не раскрывая рта, обратилась к Сюзанне:
— Передай мне, пожалуйста, взбитые сливки.
— О, конечно, дорогая. — Моя жена ответила в той же манере; мне показалось, что звук шел как бы из носа.
Я поймал взгляд Сюзанны — она озорно подмигнула. Мне стало чуть легче. Я не жалел о том, что сказал, но мне следовало бы вспомнить, что Лестер сам был брокером.
Так начинались мои невзгоды.

Часть вторая
Бизнес Америки состоит в том, чтобы заниматься бизнесом.
Калвин Кулидж
Глава 6
Следующая неделя прошла как обычно. В понедельник я отправился в свой офис в Локаст-Вэлли, во вторник, среду и четверг работал в конторе на Манхэттене. Пятницу я опять провел в Локаст-Вэлли. Я постоянно следую этому расписанию, так как оно, с одной стороны, дает мне возможность чувствовать себя адвокатом с Уолл-стрит, а с другой — не позволяет превратиться в клерка, снующего каждый день между домом и Нью-Йорком.
Я являюсь партнером адвокатской конторы «Перкинс, Перкинс, Саттер и Рейнольдс», фирмы, в которой работал мой отец. Фирму, в зависимости от вашего вкуса, можно назвать небольшой, старой, престижной, уолл-стритрвской, в общем, как вам больше нравится. Вы, надеюсь, поняли, о чем идет речь. Наш офис на Манхэттене расположен в престижном моргановском здании на Двадцать третьей улице. Наши основные клиенты — не фирмы, а состоятельные граждане. Обстановка в офисе мало изменилась с 20-х годов, я называю его «закат англосаксонской аристократии». Здесь пахнет средством для ухода за потертой кожей, дорогим трубочным табаком и респектабельностью.
В 1920 году этот особняк забросали бомбами анархисты — тогда погибло и было ранено около четырехсот человек, и до сих пор на фасаде видны следы от осколков. Каждый год в годовщину взрыва мы получаем угрозу снова взорвать здание. Это стало традицией. Добавлю, что во время Великой депрессии из окон нашего здания выбросилось шесть человек, я думаю, это рекорд для частного особняка. Так что к эпитету «престижный» я вынужден добавить «исторический» и «злополучный» особняк.
Мой офис в Локаст-Вэлли ничем особенным не примечателен. Это здание в викторианском стиле на Берч-Хилл-роуд, одной из главных улиц нашего поселка. Мы работаем в нем с 1921 года, и здесь ни разу не случалось ничего необычного. Наша клиентура сплошь из Локаст-Вэлли — это преимущественно пожилые люди, основной заботой которых стало периодическое лишение их племянников и племянниц наследства, а также пожертвования на приюты для бездомных животных.
Работа в Нью-Йорке — это акции, еще раз акции и налоги на акции. Это интересно, но лишено смысла. Работа в провинции — это завещания, передача собственности и юридические консультации. Здесь больше смысла, но совершенно неинтересно. Таким образом, я беру отовсюду лучшее и обретаю равновесие.
Большинство людей из нашей пожилой клиентуры — это старые знакомые моего отца, господ Перкинсов и Рейнольдса. Первый из Перкинсов — Фредерик — был приятелем Дж. Пирпонта Моргана и одним из самых известных игроков на рынке ценных бумаг Уолл-стрита до тех пор, пока 5 ноября 1929 года не стал не менее знаменитым самоубийцей — он выбросился из окна. Вероятно, бешеные скачки курса сыграли дурную шутку с его психикой. Мой отец однажды так выразился о том происшествии: «Слава Богу, он никого не пришиб, когда шмякнулся об асфальт, нас до сих пор трепали бы за это по судам».
Как бы то ни было, второй Перкинс — Юджин, сын Фредерика, вовремя ушел на пенсию и удалился в Негс-Хед, Северная Каролина. Обе Каролины оказались престижным убежищем для престарелых джентльменов, в отличие от Флориды, которую единодушно отвергли, как место для житья неподобающее.
Последний из моих старших партнеров, Джулиан Рейнольдс, тоже, можно сказать, удалился от дел. Он просиживает целые дни в просторном угловом офисе и смотрит в окно на нью-йоркскую гавань. Мне неизвестно, что он там высматривает. Кстати, он занимает тот самый кабинет, который столь странным образом покинул когда-то Фредерик Перкинс. При этом я не хочу сказать ничего плохого о планах самого Джулиана Рейнольдса. Моя секретарша Луиза каждый вечер ровно в пять прерывает бдение моего партнера, и он отбывает в своем лимузине в квартиру на Саттон-плейс, откуда открывается роскошный вид на Ист-Ривер. Думаю, что старого джентльмена гложет ностальгия по прежним временам.
Мой отец, Джозеф Саттер, ушел на пенсию еще до того, как его об этом могли бы попросить. Это произошло три года назад, я вспоминаю тот день с волнением. Он вызвал меня в свой кабинет, приказал занять его место в кресле и ушел. Мне казалось, что он вот-вот вернется, однако он не возвращается до сих пор.
Мои родители живы и здоровы, хотя вам, возможно, показалось нечто обратное. Саутгемптон находится в восточной части Лонг-Айленда, а точнее, всего лишь в шестидесяти милях от Лэттингтона и Локаст-Вэлли, но мои родители решили сделать это расстояние непреодолимым. Между тем мы никогда не ссорились, просто своим молчанием они как бы говорят: «У тебя все отлично, сынок, не так ли?» По крайней мере я воспринимаю их поведение именно так.
Как вы успели понять или знали до этого, очень многие из «белых англосаксов-протестантов», принадлежащих к высшему обществу, избрали именно такой способ общения со своими отпрысками, напоминающий взаимоотношения лосося со своими миллионами икринок. Вероятно, у моих родителей также были достаточно прохладные отношения с их родителями. Со своими детьми — девятнадцатилетней Каролин и семнадцатилетним Эдвардом — мне удалось установить более теплый контакт, вероятно, это объясняется общими тенденциями к потеплению на планете. Однако то, что мы теряем в смысле сердечности, мы наверстываем за счет верности традициям, правил поведения и покоя. Бывают, однако, часы, когда мне не хватает общества моих детей и даже хочется получить весточку от родителей. Однако теперь у нас есть летний домик в Ист-Хэмптоне, это в нескольких милях от Саутгемптона, так что в июле и в августе мы бываем в гостях у моих родителей и обедаем вместе, даже не обращая внимания на то, голодны мы в тот момент или нет...
Что касается родителей Сюзанны, я звоню им раз в месяц, чтобы поведать о делах в имении, но в гости к ним еще ни разу не попадал. Сюзанна время от времени летает к родителям, но звонит им очень редко. Стенхопы также почти не посещают свою усадьбу, если только у них нет каких-то неотложных дел. Наше общение сводится к минимуму — к обоюдному удовлетворению сторон, а с приобретением телефакса мы вздохнули еще свободнее.
Брат Сюзанны — Питер — никогда не был женат. Он путешествует по свету в поисках смысла жизни. Судя по обратным адресам его нечастых писем — Сорренто, Монте-Карло, Канны, Гренобль, — он ищет в правильном направлении.
У меня имеется сестра, Эмили. На ее долю выпало проживание в семи не самых лучших городах США на протяжении десяти лет. Она всюду следовала за своим мужем — сотрудником Ай-би-эм. В прошлом году Эмили, еще весьма хорошо сохранившаяся женщина, наконец нашла новый смысл жизни в районе Галвестона, Техас. Он предстал перед ней в образе молоденького студента по имени Гэри. Сейчас она подала на развод.
Итак, в пятницу, во второй половине дня, я покинул свой офис в Локаст-Вэлли и направился в клуб «Крик», чтобы пропустить стаканчик. Это также традиция, и, признаюсь честно, гораздо приятней многих остальных.
Я въехал на территорию клуба и по гравийной дорожке, окаймленной великолепными американскими вязами, проследовал к главному зданию. «Ягуара» Сюзанны на стоянке не было. Она частенько приезжает сюда, чтобы выпить стаканчик чего-нибудь. Затем мы ужинаем в клубе или в каком-то другом месте. Я поставил свой «бронко» на свободное место и вошел в дом.
Обладатели крупных наследств или люди, которых за таковых принимают, пользуются несколькими приятными преимуществами перед остальными смертными. Среди них — возможность ездить на машине любой марки. Один из самых богатых людей, которого я лично знаю, Вандербильт, ездит на «шевроле» 1977 года выпуска. Люди воспринимают это как причуду или как выражение простоты нравов. Это вам не Калифорния, где марка автомобиля на пятьдесят процентов определяет общественный вес его владельца.
Кроме того, важно не то, какой автомобиль, важно, какие парковочные наклейки у него на бампере. У меня красуются наклейки Локаст-Вэлли, клуба «Крик», клуба «Коринф» и теннисного клуба в Саутгемптоне. Больше ничего объяснять не надо, это что-то вроде медалей у ветерана, только нет необходимости носить их на груди.
Итак, я вошел под своды клуба «Крик», старинного особняка, некогда частной резиденции. Здесь очень теплая, домашняя обстановка, ничего крикливого. Несколько комнат для обедов, игры в карты, просто для уединения. В глубине — зал для коктейлей, он выходит окнами на поле для игры в гольф и в поло. Вдали виднеется побережье, на нем клубу принадлежат несколько пляжных домиков. У нас есть настольный теннис, большой теннис, возможно, сохранится тир для стрельбы по тарелочкам, а также иные всевозможные развлечения для души и тела. Это оазис земных удовольствий примерно для трехсот давно знакомых между собой семей. Когда-нибудь они окончательно переселятся сюда, и это будет называться "Общежитие клуба «Крик».
Я вошел в зал, заполненный людьми, пребывающими в пятничном настроении, которое всегда напоминает мне идиотский смех в раздевалке после победы в бейсбольном матче.
Последовали привычные похлопывания по спине, приветствия, возгласы «как дела, Джон?» и тому подобное. Из необычного я отметил только подмигивание Бэрил Карлейль, которую мне всегда хочется шлепнуть по заднице, но законы клуба этого не дозволяют.
Я огляделся и сразу увидел, кто есть и кого нет. Один англичанин однажды заметил, что предпочел бы быть членом клуба, а не представителем человеческой расы, так как в клубе в отличие от расы есть свой устав и все друг с другом знакомы. Кажется, он прав.
За столиком у окна сидел Лестер Ремсен в компании Рендала Поттера и Мартина Вандермеера.
Я прикинул, что, пожалуй, лучше всего присоединиться к Лестеру, которого я не видел с прошлого воскресенья, и направился к его столику. Лестер приветствовал меня несколько холодновато, другие двое, судя по выражению их физиономий, уже прослышали обо мне нечто не совсем хорошее. Подошла официантка, я заказал джин с мартини.
Если уж речь зашла о порядках в клубах, то всем известно, что одно из правил налагает запрет на деловые разговоры. Члены клуба приглашаются к отдыху от тягот дня. В наше время добавили бы, что таким образом устраняется неравенство между членами клуба и простыми гражданами. Американцы всегда серьезно относятся к своим экономическим правам, не отстают от них и американские суды. Однако бизнес Америки заключается в том, чтобы заниматься бизнесом, поэтому Рендал и Мартин все же углубились в деловую беседу, а я воспользовался этим, чтобы обратиться с вопросом к Лестеру Ремсену.
— У меня есть одна клиентка, женщина лет семидесяти. Так вот, недавно она пришла, чтобы проконсультироваться по поводу пятидесяти тысяч акций «Чейз нэшнл бэнк».
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88


А-П

П-Я